– Ну, вот я поэтому ничего и не знаю, что я фантазирую и только в воображении что-то могу. Я, наверное, поэтому и сбежал. Мне надоело жить в своей голове, господин Йорн. Как будто у меня ни рук, ни ног нет, ни глаз – ничего, и можно что-то интересное делать, лишь когда закроешься от окружающих. Я лучше в коробках от овощей и с шестиногими друзьями…
– Шестиногие лучше, чем воображаемые, – хохотнул господин Йорн. – Я верно заключаю: ты твердо решил и подписываешься на то, чтобы всю жизнь трястись за свою задницу? – продолжил он уже серьезно. – Учти: не дай бог какая-нибудь авария с травмой, будешь без сознания, тебе сделают переливание человеческой крови, и загнешься нахрен. И таких нюансов – куда ни плюнь. Тебе придется научиться сотрудничать с группой «Аль Хорезми», но, если не будет денег, не будет и сотрудничества. Возможно, лет через двадцать о тебе забудут, да и Джек должен когда-то уже склеить ласты, но лучшие свои годы, заяц мой рогатый, тебе придется положить на борьбу за анонимность. Почти то же самое, что сделать себя тяжелым инвалидом, которому требуются регулярное прохождение дорогостоящей реабилитации. Твои сверстники будут копить на тачку, на путешествие в Индию, а ты будешь пахать на обновление паспорта и оптозащиту. Как тебе такая перспектива? – Йорн положил локоть на спинку дивана в знакомом Сёрэну властном и несколько подавляющем жесте, посмотрел на него проницательно. – Придется постоянно озираться по сторонам, следить за любым дуновением ветра, просчитывать каждый шаг, потому что, едва оступишься, тебя поймают. Убегая от Наставника, здесь ты получишь не свободу, а весьма близкий эквивалент того же самого дерьма, только деперсонализированный. У Джека ты живешь размеренной предсказуемой жизнью, а тут тебя ждет вечная неопределенность, перемешанная с надеждой на осуществление планов и задумок. Однако мечты в плебейском мире имеют свойство очень жестко обламываться. Тебе необходимо оценить, что ты скорее готов принять: отказ от фантазии, полную анестезию чувств и желаний, бездумное рабское существование, или постоянный, непрекращающийся, ежедневный и еженощный страх, что у тебя отнимут собранное по крупицам, когда ты корячишься, надрываешься, катишь этот камень в гору, а у тебя в голове стучит мысль: вдруг на вершине стоит чиновник и поджидает, чтобы столкнуть тебя вместе с камнем обратно.
– Господин Йорн, пожалуйста… я не могу туда снова… Я уже как-то хотел… зеркало разбить! – вырвалось у Сёрэна, но он тут же оборвал себя и смолк. Йорн долго смотрел, не желая спрашивать, зачем парню понадобилось разбитое зеркало. Потом вдруг сам догадался, уголки его губ опустились, у крыльев носа показались суровые складки, напряженные желваки очертились на щеках. Сёрэн уже видел такое жестокое выражение у господина сегодня утром в ванной, а позже на парковке.
– Вижу, что не можешь, – бросил он, наконец.
Сёрэну хотелось, чтобы его обняли. Не важно, кто. Главное, чтобы было как с Хозяином после сессии, когда питомец наливался теплом, словно радиатор в холодный день, и готов был растаять в руках Господина бессловесной, всхлипывающей благодарностью. Один лишь Хозяин утешал его и обнимал, и гладил, исхлестав кнутом, кроме Хозяина – никто. Вот прямо сейчас казалось, будто Йорн располосовал Сёрэну все тело каким-то бритвенно острым инструментом, но ведь он не обнимет… Вспомнилось опять чувство одиночества и неприкаянности, которое стало постоянным спутником его скитаний по Лондону. Один… Было время, когда Сёрэн считал, что у него есть Господин, и, несмотря на свою поднебесную недоступность, он заступится и убережет питомца от плохого. Шесть недель назад питомец убедился, что ошибается, что Хозяину наплевать, что он совершенно одинок. Теперь весь его мир вращался вокруг господина Йорна – единственного источника тепла, еды и совета, но Сёрэн, как ни старался, не мог господина разгадать. Сёрэн считывал искренность его несентиментального, деловитого участия к судьбе беглого ракшасенка, но не мог не обращать внимания на отчужденность Йорна. Она мелькала даже между ним и супругой, хотя Сёрэн не мог не отмечать явственного притяжения между господином и госпожой. Если в какую-то комнату души Йорна для Лизбет был закрыт проход, чего уж говорить о залетном дурачке.
Господин Йорн затушил окурок в пепельнице и спокойной, слегка натянутой улыбкой приветствовал спешившую официантку с тарелками. Та ворковала с ним хоть и устало, но приязненно, Сёрэну сказала в свою очередь что-то дежурное. А ему почти расхотелось есть из-за трудных разговоров, и не желалось пересаживаться обратно: он думал, что, отгородившись от господина столом, окажется вовсе без поддержки лицом к лицу со своими переживаниями. Ему вдруг стало неуютно сидеть спиной к проходу. Однако стол был уже накрыт. Поколебавшись, Сёрэн встал, переместился на прежнее место и, вежливо пожелав приятного аппетита, углубился в аутопсию пирога с бараньими почками. Из чрева слоеной пещеры излетал горячий дух, чудной, но вкусный, Йорн зря отговаривал. Сёрэну отчего-то вспомнилась виденная однажды передача, где настоящие патологоанатомы вскрывали реалистичную модель гигантского брахиозавра в масштабе один к одному. Брюхо у того после извлечения органов тоже походило на пещеру, в нем могла разместиться целиком бригада исследователей, да еще и осталось бы место на съемочную группу.
– Йоу-йоу-йоу! – внезапно разнеслось у Сёрэна за спиной, едва он нарезал кружочками вареную морковь. Сидящий напротив господин Йорн вздрогнул и поднял глаза. – Йорис, ты что ли?! – Сёрэн обернулся. Прямо за его стулом кто-то стоял.
– Пит? – господин сощурился, откладывая вилку, и губы его тронула настороженная улыбка.
– Ну! Чо, не узнал? А ты что себе колешь? Ботокс или формалин? Вообще подлец не изменился! Документы не спрашивают, когда курево покупаешь?
Йорн нервно рассмеялся, поднимаясь навстречу господину в клетчатой рубашке и довольно-таки засаленных джинсах, неловко и без особого желания его приобнял, хотя Сёрэн отметил, что в холодных серых глазах за линзами стильных очков (Сёрэн обожал рассматривать чужие очки и тайно мечтал завести когда-нибудь собственные) сверкнул огонек заинтригованности. Господин Майерс бухнул какое-то веское слово из-под стола, но здороваться не вылез.
– Каждое утро после того, как я снимаю маску со льдом, я использую лосьон для очистки пор. Принимая душ, я пользуюсь очищающим гелем, затем специальным средством для тела с экстрактом меда и миндаля, – чужим, необычным голосом вдруг вкрадчиво заговорил господин Йорн. И у него вдруг появился такой же акцент, как у Хозяина. Мужчина в клетчатой рубашке, слушал, улыбаясь и приоткрыв рот, кивал, словно готовился в любой момент разразиться хохотом.– Затем я делаю себе косметическую маску из мятного крема, оставляю ее на десять минут, и всегда пользуюсь кремом для бритья без спирта, потому что спирт сушит кожу и старит лицо. Потом увлажняющий крем, бальзам от морщин вокруг глаз и, наконец, наношу увлажняющий лосьон.
– Ну ты прямо жучила! – восхищенно воскликнул неизвестный, звавшийся Питом, рассматривая Йорна. – Крас-савчик! Ну, а как я тебе? – он повернулся к свету и покрутил головой.
Если говорить откровенно, на вкус Сёрэна, хвастаться господину Питу было нечем. У него не хватало левого уха, спереди на шее кожа походила на оплывший свечной воск. Нос казался на широком прямоугольном лице непропорционально иссохшим и тонким, с обрезанными, порванными крыльями, губы были искаженной, неопределенной формы, совсем без каймы по краю, кожа вся неровная, в кратерах и щербинах. Волосы, жиденькие, с проплешинами, росли на голове несколькими клоками. Но Йорн осмотрел господина серьезно и одобрительно.
– Отлично, Пит. Очень тебя хорошо сделали. Много операций было?
– Да я со счета сбился. Все никак с носоглоткой не могли разобраться, осложнения развились, потом только уже до марафета руки дошли. Сказал всем родственничкам, чтобы мне на полтинник ухо подарили. А эти сволочи ржут, говорят: «Невесту сначала приведи, подарим ей ухо и сердце».
– Ох, помню я твоих родственников, с ними не забалуешь, – осклабился Йорн. – Как дядюшка-то? Живой?
– Да ползает, старый черт, все никак мне наследство не откажет. Я бы тогда разгулялся.