— Не смотрел, нет? — поинтересовался господин Пит у Сёрэна, и тому пришлось отрицательно покачать головой, равно как и сделать большущую зарубку на память. Почему это господин Йорн соврал, что у него нет фильмов…? — Эх, не смотрит молодняк классику от слова совсем. Чего ж ты не направишь-то? — укорил господин Пит Йорна.
— Вас было легче подкупить.
— М-да… Молодежь циничная стала. Ну, не в обиду, конечно, молодежи сказано. А то Лили меня совсем дедом будет считать, — он кокетливо улыбнулся девушке в ошейничке. — Мы первые минут сорок покочевряжились, а потом втянулись — стал фильм года. Для меня — так вообще любимый фильм детства. То ли Йорис его так преподнес, что мы завелись… Есть у него это умение — себя продать, — Сёрэн заметил, как осуждающе вскинул взгляд господин Йорн на господина Пита. — Мы-то на «Трансформерах» и «Хранителях Млечного пути» воспитаны были: пиф-паф, монстры, пришельцы. А тут прямо чем-то… не знаю… настоящим повеяло. Я сразу в роль Табера вжился. Йорис, помнишь это…? PECULIAR! — прокукарекал господин Пит и рассмеялся. Господин Йорн оскалил клыки в ответ. — Очень к месту пришлось, все мы такие и были — «своеобразные». А Лопоухий злился, что его стали называть Билли Биббитом — чем-то похож был… Но и отчасти пророчески вышло в конечном итоге.
— Но-но! Меня не лоботомировали! — со смехом возразил Йорн.
Одним словом, Йорис стабильно два раза в неделю развлекал детей из восемнадцатой палаты. Иногда его подряжали помогать с уборкой, и тогда мальчишки, все, как один, в тишине наблюдали, как Йорис моет полы — ему всегда доставалось мытье полов. Пит бы не смог объяснить, что особенного находили они в этом зрелище. Возможно, у них возникало необъяснимое ощущение, будто просторную комнату методично исследует крупный и опасный зверь. Да, пожалуй, именно так: когда Йорис что-то делал молча, не обращая внимания на окружающих, у него появлялось хищное и одновременно медитативное выражение. И все дети следили, замерев, чтобы не спугнуть зверя, потому что казалось: вот это — самый настоящий из всех Йорисов, которых Йорис им показывал.
К концу месяца поступило объявление, что восемнадцатую палату ссылают под чутким руководством волонтера Аланда в музей Гранта, на экскурсию. Первая часть объявления детей обрадовала, а вторая разочаровала. Ребята лучше бы сходили в Музей естественной истории на Ексибишн Роуд, поглазеть на роботов-динозавров и гигантские голограммы силурийских ландшафтов, но это дорого стоило, а Йорну случайно достались через Элис бесплатные билеты в маленькую кунсткамеру при Университетском Колледже Лондона. Поэтому хочешь не хочешь отправились в музей Гранта.
— Ну, а что там? Мы потоптались, черепушки порассматривали — музей-то совсем маленький, — пожал господин Пит плечами, обращаясь к Сёрэну. — Мне там, к слову, больше всего понравилась икебана из лягушачьих лапок. Стоим, словом, мнемся: добирались час, посмотрели за полчаса, а обратно никто не горит желанием ехать. Твой отец репу почесал, говорит: «Надо продлевать». И повел нас куда-то. А куда — не говорит, интригует.
Босхианского вида компания пилила следом за вожаком минут тридцать, мимо зданий Лондонского университета, Британского музея, и прочих достопримечательностей Блумсбери, пока господин Йорн не привел детей к Королевской коллегии хирургов — строгого вида зданию в неоклассическом стиле, единственным украшением которого служили шесть ионических колонн портика и приличествующая медицинской тематике латинская надпись, тянувшаяся лентой вдоль всего фасада. Внутри Йорн сам заплатил за «рептилоидов» со словами: «Кто не вернет, будет проклят навечно. Но сначала проинформируйте предков, а то у меня будут неприятности». Потом они поднялись по лестнице и вошли в двухуровневый зал медицинского музея, где дети сразу же поняли, что родители или официальные лица госпиталя никогда бы их не пустили в подобное заведение.
В нетуристическом музее, утром, посреди рабочей недели не было ни души. Старомодные витрины со склянками цилиндрической формы, в которых словно в невесомости парили настоящие анатомические препараты, засыпали экскурсантов стеклянным светом, много раз отраженным от кристальных и хромированных поверхностей. В отличие от современных музеев, которые берегли умственные силы неискушенных посетителей и учитывали низкий уровень концентрации их внимания, в Хантерском музее, рассчитанном на специалистов, было превеликое множество экспонатов, плотно стоявших на полках, словно китайская терракотовая армия. Витрины, подсвеченные нежно-голубым, розоватым и лимонным светом, походили издалека на минималистические шкатулки с безделушками, которые сверкали бесконечными бликами отброшенных во всех направлениях радужных лучей. Разноцветные рефлексы сыпались отовсюду искрами.
При ближайшем рассмотрении витрины оказались населены довольно жуткими штуковинами: препаратами патологических органов, костями с опухолевыми наростами, вскрытыми головами, частично освобожденными от мягких тканей. Дети увидели ряды черепов, мозги всех мастей, ампутированные ручки и ножки, то ли кокетливо, то ли цинично украшенные кружевом; ящерок, едва вылупившихся крокодильчиков, птичьи головы, крысят и целый табун младенцев. Музей едва ли не на половину был заполнен мертвыми детьми — человеческими и звериными. Младенцы были приготовлены самыми изощренными способами, словно творения личного кондитера Сатаны: голые скелетики, головы со снятой черепной коробкой, кишочки, видные через проделанные в животах окошечки, эмбрионы, плоды на разных сроках беременности с толстыми обрезками пуповины, новорожденные и уродцы — одноглазые, с припухшими веками, с полопавшейся ихтиозной кожей, безрукие, гидроцефалы с огромными головами, анэнцефалы без черепной коробки, двухголовые, сросшиеся близнецы, младенцы с чудовищными вздутыми опухолями или страшными темнеющими провалами расщепленного неба. Целый парад экспонатов представлял человека в каком-то жалком обличье перекособоченных плазмоидов, сгустков недифференцированных клеток, ничем не лучше стоявших рядом пятиногих поросят. Голого ленивца в банке ребята легко приняли за косоглазое, длинношеее человеческое дитя с тремя когтистыми пальцами. Но самое неизгладимое впечатление производил экспонат без видимых уродств: в заполненном раствором формальдегида толстостенном стеклянном параллелепипеде, подвешенные на невидимых нитях, сразу пятеро плодов-близнецов месяцев по шесть, еще с малой прослойкой подкожного жира, заметными ребрами и редкими волосиками, парили, чуть прикрыв ручками срамные места, в жидкой невесомости. Рты у всех были открыты, и младенцы были похожи на поющих ангелов. И в то же время что-то в них было примитивное, что-то от горошин в стручке: трое побольше, понажористее, еще один помельче, а последний совсем какой-то помятый и плюгавый, словно заранее обреченный несентиментальной матерью-природой на то, чтобы освободить жизненное пространство для братьев. На контейнере печально и ренессансно смотрелась латинская надпись «HOMO». Ecce homo. Се человек. Созерцание такого разномастного собрания впустую потраченных калорий, белков, углеводов и витаминов в кого угодно могло вселить сомнение не то, что в разумности творения, но даже в упорядоченности и закономерности природных процессов. Тератологические образцы были словно невнятное бормотание сумасшедшей старухи, перемежающееся с приступами буйства и криков, которые оставляют ее в конечном итоге без сил, не сообщив ничего путного.
К счастью, прежде чем дети успели слишком глубоко задуматься о кармических законах, кто-то обнаружил целый стенд с отрезанными пенисами различной формы — они тут же настроили мальчишек на позитивный лад.
— Хорошая штука — член, — заключил господин Пит. — Всегда порадует и отвлечет от горестных мыслей. Берегите члены, дети мои, — здесь он расхохотался собственной шутке. Отсмеявшись, продолжил: — Словом, чувство от экспонатов следующее: настолько стремно, что оторваться невозможно. Мы походили, поглазели, и тут отец твой созвал нас обратно и говорит: «Сейчас каждый выбирает себе по самому уродливому уроду и доказывает всем нам, почему его урод самый крутой. Полчаса на подготовку. Победитель будет премирован… Я сказал «премирован», а не «кремирован», Ковальски. Чем? Именным подзатыльником», — гоготнул господин Пит. — У тебя все «Ковальски» были.