– Как ван Хоффен? Длинный?
– Да. С такими… которые подлизываются, но думают, что это не видно. Меня Наставник ругал, если я начинал подлизываться.
– А ты подлизывался? – Йорн взглянул на юного ракшаса.
– Ну, когда маленький… Просто не знаешь еще, что от тебя хотят, – прошептал Сёрэн. – Они сложное всякое требовали по этикету.
– Например?
– Ну, чтобы с гостями вел себя так, чтобы им было приятно, но чтобы они всегда помнили, что ты – не их. И чтобы Хозяин всегда видел, что для тебя… для меня, то есть… не для вас, сэр…
– Я понял, Сор. Зачем ты рдеешь, как пион?
– Оно само, наверное… Я вас на «ты» не называю, вы только не подумайте. Я про себя.
– Я понял, не нервничай.
– Извините… В общем, чтобы Хозяин не сомневался, что только он для меня хозяин. Просто там некоторых мелких заранее на продажу готовили, им как раз сделали операцию. А меня Хозяин хотел себе… хотя не знаю, зачем я ему, если у него Арен. Но он хотел, чтобы я был… как бы это сказать… Ну, по-настоящему ему в глаза смотрел.
– Преданно, что ли?
– Да, наверное.
Черт…Надо бы послушать, о чем дальше говорит представитель Системы с недо-представителем, но упустить случай задать мучавший его вопрос Йорн не мог.
– А ты был ему предан, Сёрэн?
– Да, сэр. Но сейчас… У меня очень странное чувство, я даже не знаю, это вообще нормально?
– Что именно?
«…Скажите, а, все-таки, зачем вам эта игрушка, господин ван Хоффен?..»
«…Хм… А зачем такая игрушка каждому человеку системы?..»
– У меня чувство, будто я спал, и вдруг проснулся. Даже вот так: будто мне снилось, что меня бьют, я проснулся и вижу, что я весь в синяках… от ремня такие полосы остаются, если Наставник хочет, чтобы остались – он может и без следов отодрать. В общем, как будто я весь в синяках, но я понимаю, что мне только снилось, что меня отодрали. И я не понимаю, откуда они у меня на самом деле. Синяки самые настоящие, а били меня во сне. Как такое может быть? – Сёрэн опять начал распаляться и перешел с шепота на довольно громкий разговор. – И я как будто всю жизнь спал, ничего, кроме снов не видел, умею только то, что я научился делать во сне, но я совсем не тот, кем был во сне. Во сне же часто человек какой-то странный и глупый становится, мне вот тут приснилось, что я на петухе катаюсь – бред же… И вот я был такой, а сейчас я нормальный и не понимаю, как можно было быть таким ненормальным, но я нормальным пробыл только три недели.
– Так по отношению к Джеку ты что чувствуешь? – прервал мальчика Йорн. Он видел, что у Сёрэна переполнен котел его собственного «я», и пацан не знает, как стравить давление, поэтому рассказывает все, что кипит у него в мозгу, не отвечая на заданный вопрос.
– Пустоту, сэр. Как будто он был самым главным в моей жизни, а потом раз, и исчез. И осталась огромная дыра, но она меня не беспокоит. Мне просто странно, что… – мальчик вдруг зажмурился и замолчал.
– Что?
– Что я вот так важных людей забываю. Был – и нет. Я не хочу, чтобы вот так было… ну… с Госпожой или с вами.
– Ты же все время вспоминаешь про Джека.
– Это больше, как фильм…
– …Ужасов…
– Вы ведь хорошо помните брата Хозяина? – внезапно спросил Сёрэн. – Почему вы его убили, сэр? Чтобы о нем не вспоминать?
– Потому что иначе он бы меня не отпустил никогда и не оставил в покое. Внутренне в том числе. Черт! Вот только меня еще не хватало сейчас обсуждать… Все, заткнулись оба!
«… Вы понимаете: банальная истина, но подписывать бумажки с приказами – это совсем не то же самое, что физически соприкоснуться с тем, кого вы бумажкой лишаете личности, прав и свободы. У любого талантливого, амбициозного, энергичного сотрудника из плебса есть всегда один непреодолимый недостаток – это воспитание, как вы понимаете. Вы понимаете, что очень редко делаются исключения, поскольку полностью переделать человека невозможно, это всегда невидимая стеклянная стена или потолок, если угодно – как иностранный язык, если его выучить позже определенного возраста. Все равно серьезной поэзии еще ни один человек на иностранном языке не написал. Но хорошая новость в том, что, коллеги интересуются, насколько далеко вы сможете зайти. Вы ведь понимаете, о чем я?..»
«…Я постараюсь оправдать то внимание, которое мне уделили «Образовательные Технологии»…»
– По-моему, ни хрена он не понимает, – прокомментировал Йорн.
– Мне тоже так кажется… – почему-то слова прозвучали неожиданно и совершенно как будто не вязались с образом мальчика-одуванчика. Сёрэн внимательно и напряженно вслушивался в разговор, доносившийся из наушника, а взгляд стал жестким, льдистым. – Слабый он какой-то. Такие гости иногда были.
– И чем они отличаются? – осторожно спросил Йорн.
– Не знают, чего хотят, – бросил Сёрэн, отводя глаза. – Это всегда неприятно. Суетятся…
«…Что ж, хоть мы и начали с десерта, давайте перейдем уже к основным вопросам. Как у вас там идут дела по растаптыванию этого замечательного учебного заведения, господин ван Хоффен?..»
Голос Питера Югенда прозвучал до крайности саркастично, будто он вовсе не за этим поставил Люка ван Хоффена на место лорда-провоста, а тот никак не понимал свою истинную задачу. Или сама необходимость заниматься таким проектом оскорбляла если не совесть Югенда, то, по крайней мере, эстетическое чувство? Йорну пришла на ум аналогия с рейхсканцлером Геббельсом, который будучи большим поклонником раннего авангарда, оказался вынужден диссеминировать идею об ущербности оного на государственном уровне. Джордж говорил, что Питер Югенд – настоящий ценитель прекрасного во многих сферах, но ему приходится иметь дело с довольно неприглядными вещами, когда он посещает грешную землю. Например, сражаться с парадоксами плебейской интеллектуальной жизни, где жажда познания немногих успешно противостоит умственной инертности миллионов. И Югенду было нужно для успеха его ведомства в равной степени и первое, и второе.
«… Я сейчас воюю с президентом за перераспределение образовательных приоритетов и строгое разделение естественных наук и гуманитарных. Я, сами понимаете, не могу так прямо писать в отчетах…»
«… Ну-с, поэтому мы и собрались сегодня для личной встречи, господин ван Хоффен. Хотя должен сказать, что это немного ложный стыд с вашей стороны бояться произносить некоторые вещи вслух…»
«… Нет, господин Югенд, просто привычка: вопросы, которые я могу прямо обсуждать с вами, мне приходится постоянно вуалировать дипломатическими формулировками в процессе работы с представителями университета. Профессиональная деформация, видимо. Мы решили следующее, собственно: сделать два совершенно разных направления и ввести две совершенно разные политики. Математики и естественники – тут надо возобновлять в ограниченных количествах стипендии, смотреть будем всех, из разных сословий, иностранцев тоже, ужесточаем отбор, потому что за последние двадцать лет опять прокатилась волна демократизации – нам это не нужно. Отбор, как всегда, самых способных по результатам многоступенчатого тестирования, а также смотрим по личным качествам. Лучше всего брать тех, у кого ни кола, ни двора – в большинстве своем они легко управляемы. Когда люди наделены научными мозгами, но при этом университетские подачки – это все, что у них есть, когда держатся зубами и когтями за возможность выкарабкаться из своей дыры, их легко можно шугнуть…»
«… Не забывайте, что человек, вылезший из дыры обладает, как правило, упорством, целеустремленностью и изобретательностью. Данные качества нам требуются в лаборатории, но не на улице. Вы действительно считаете, что вы способны направлять их в нужное русло? Это очень сложная проблема…»
«… Весьма полезным показателем для нас является социальная активность. Мы полуофициально намекаем – в промороликах, к примеру, во время ознакомительных туров – что одним из критериев отбора является то, чем кандидат занимался помимо учебы. Они все, конечно, стараются покрасоваться. Вплоть до того, что едут за деньги в Нигерию или в Сомали, чтобы учить местных детишек. А есть фирмы, которые искусственным путем организуют «опыт благотворительной деятельности» тут же в стране, почти во всех крупных городах. Мы отбираем людей с наиболее впечатляющими результатами по экзаменам, но которые сварганили себе рекомендации в специализированной фирме, попроще и поближе к дому. Также показательно, как они об этом рассказывают на интервью. Пылающие филантропическим энтузиазмом глаза и щеки нам не подходят…»