– «Радость жизни», Сор. Мне любопытно, ты незнаком со словом или тебя лишили самого понятия? Скажи, в тебе что-нибудь вызывает сильную радость?
– Мне с вами и с госпожой Лизбет завтракать нравится каждый день. Я почти всегда один ел на кухне, а у вас как-то по-другому это все. Даже когда молчим, мне нравится…
– Нет, Сёрэн, мне нужно что-нибудь понаваристей… до дрожи, до бабочек в животе – как в сексе, хотя это, наверное, не очень уместное сравнение в нашем случае. Впрочем, радует, что ты умеешь ценить обыденные вещи.
– Но мне понравился секс с Лилит, – возразил Сёрэн. – Мне не понравилось, что она на вас смотрела, а сама со мной играть побежала. И потом еще глупым назвала.
– Sancta simplicitas… Прелесть моя, я безмерно счастлив, что тебе понравилось, но можно какие-нибудь еще примеры кристально чистой, неомраченной ничем радости? Из других областей науки и техники предпочтительно.
– Когда госпожа Лизбет мне буквы показывала… но это не как в сексе, вы не подумайте, – Сёрэн вдруг осекся, испугавшись собственного сравнения, но еще больше он испугался, когда попытался исправить то, что квакнул. Что же он как лягушка в сезон спаривания, пузырем надувается и мелет чушь? Йорн лишь едва заметно повернул лицо в сторону юного ракшаса и посмотрел искоса, но его взгляд потемнел, будто грозовое облако налетело на полночную луну. – Еще когда вы «Одиссею» читали… Но я болел, не очень хорошо соображал, – Сёрэн попробовал отвлечь внимание господина, с Наставником иногда такой трюк удавался.
– А в доме Джека у тебя были какие-то счастливые моменты?
– Наверное, когда фильмы новые давали. Про горы там, когда снег. Или космические объекты. Еще про триасовое вымирание – там извержения вулканов показаны, каких сейчас не бывает вообще.
– Сёрэн, но ведь все, что ты перечисляешь, либо вовсе не та радость о которой я веду речь, либо радость не от соприкосновения с жизнью, а, скорее, от бегства внутрь себя и твоих фантазий.
– А там просто… ну, скорее, не радость, а облегчение. Радуешься, что вечеринка закончилась, или урок, или танцевальное выступление. Потом идешь отлеживаться, особенно после гостей. Расслабиться действительно приятно. Но Наставник… он периодически ночью будил и заставлял идти с ним.
– Куда?
– Ну… там всякое… Разное придумывает. Чтобы не расслаблялся… Я до сих пор то и дело ночью просыпаюсь, мне все кажется, что он пришел, хотя я каждый раз ложусь с мыслью, что вот… что мне хорошо, что его нет здесь, что вы меня не придете и не выдернете из-под одеяла. Вы только… когда ночью на кухню спускаетесь, я вздрагиваю спросонья, но вы не обращайте внимания.
– Надо будет мансардную комнату реанимировать, чтобы тебя поселить… Только с отоплением придется что-то мудрить, – проговорил вдруг Йорн, обращаясь не то к Сёрэну, не то к самому себе. Сёрэн же настолько был ошеломлен словами господина, что не смог ответить. Даже побоялся благодарить. Личной комнаты у Сёрэна никогда не было, он ведь и не знал, как они обустроены. На вилле он обитал в крыле, отведенном для питомцев. Оно состояло из десяти обширных, соединенных между собой помещений на двух уровнях, плавно перетекающих одно в другое. Устроиться на ночь он мог где угодно, но предпочитал большой мягкий подиум в третьей от главного входа комнате. Иногда приходилось прогонять оттуда мелких. С подиума было видно панорамное окно, а в окне открывался вид на зелень тропического сада. Когда Хозяин уезжал, Арен и Сёрэн спали вместе. Вдвоем было уютнее, что ли… Но в последнее время брат сделался очень вспыльчивый и нервный, а после драки Сёрэн вовсе старался держаться от него на почтительном расстоянии, мигрировал в другие комнаты, хоть и нападала часто тоска по прежнему устройству их быта.
На пару минут в машине повисла напряженная пауза. Йорн тоже остался словно бы немного удивлен и смущен ходом своей мысли. Тишину нарушил Сёрэн:
– Уй! Я про церковь забыл! Сегодня. Когда музыка была. Я немного испугался от этого, если честно, – он встрепенулся, вспомнив необыкновенное чувство, бураном взвихрившееся у него в душе во время выступления хористов. Может быть, именно о том состоянии – с бабочками, шершнями и лягушками в животе – говорил господин Йорн? И оно настолько поразило его своим серебряным перуном вселенских гармоний, что Сёрэн постарался вытолкнуть его на целый день из памяти. И вовсе не по той причине, что боялся никогда больше не испытать подобной радости – он, кажется, устрашился самой силы, которая в ней таилась. – Может, это та, которая нужна, сэр? Я имею в виду радость.
– Радость моя, мы же не ведем речи о какой-то нормативной «жуа дэ вивр», оставим хомо сапиенсам бесплодный диспут о способах пристойно веселиться и благочинно грустить. Они со времен, как минимум, Эпикура не могут определиться. К чему я это…? К тому, Сёрэн, что «радость жизни» – это особая функция сознания, которая довольно легко запускается у рапакса, но у человека на видовом уровне имеет роковой баг, хотя и является для всего рода человеческого неумирающим фетишем высочайшей пробы. Каждый человек инстинктивно знает, что существует такая вещь, как веселье души ввиду трех причин: факта собственного существования, факта существования мира вокруг и возможности иметь к нему доступ через органы чувств, какими бы несовершенными оные ни были. Но включить эту функцию под силу лишь очень немногим просвещенным и духовно тренированным сапиенсам. Ввиду спиритуальной дисфункции человек прежде всего не понимает истинного смысла существования. Во-вторых, он не умеет распоряжаться своей свободой – его этому не учат, никто же не станет инвестировать сотни человеко-часов педагогического труда, дабы из дойной коровы сделать верного Господина Майерса, если оную корову можно просто щелкнуть электропогонялкой по хвосту. В-третьих, человек с величайшим подозрением относится к незначительнейшим симптомам свободы у ближнего. Люди на определенных этапах жизни открывают в себе стремление к чудовищным вещам, наивно полагая, что в них заключен их секретный источник блаженства. Ввиду отвратительности того, что они принимают за вожделенное упоение жизнью, они налагают запрет на само примордиальное чувство счастья. То обстоятельство, что оно не поддается дискурсивному изложению, заставляет человека чувствовать себя вдвойне беспомощным, утратившим контроль. Причина появления мощной психической энергии должна быть математически вычислена, тогда представляется возможным локализовать ее первоисточник и оценить, опасен ли конкретный человек, переживающий момент счастья. Западная цивилизация легитимировала один единственный ресурс экстатической радости – потребление. Больше ничего. Потребление во всем многообразии его феноменологии. Трудиться, чтобы есть, есть, чтобы носить ноги и не свалиться от бессилия в поле. Выжать хоть каплю радости из ветхозаветного проклятия. К сожалению, у иных вариантов кристальной радости существования либо фатально испорчена репутация идеологическим экспериментированием, либо они воспринимаются как экзотические вывихи чуждых культур. Теперь ты морщишь носик и гадаешь, каким образом это связано с угоном транспортного средства. Ответ – joie de vivre, Сёрэн. К тому же у нас в запасе всего лишь, – Йорн взглянул на часы, – пятнадцать минут до спуска с орбиты, а для дальнейшего пояснения моих действий, потребовалось бы дать краткий обзор двух тысячелетий истории анархических учений и нескольких эпизодов моей собственной ранней биографии. Для нашего общего блага с этим лучше повременить. Хорошо, Сёрэн?
– Да, конечно, сэр, – с готовностью закивал курос. Ему, кажется, уже было достаточно исследовательского материала на вечер. С еще двумя тысячелетиями наставлений от господина Йорна мозг Сёрэна едва ли мог справиться.
– Не поддавайся соблазну простых объяснений, Сор, – прибавил Йорн. – Можно было бы просто сказать, что мне захотелось похулиганить, но сами понятия «захотелось» и «похулиганить» – это целая вселенная явлений и смыслов. К тому же машина мне нужна для одного дела.