Сёрэн сразу встрепенулся и почти радостно устремился к стенду для порки, стараясь не спотыкаться о напольные секс-машины. Ведь он видел, что в правом дальнем углу комнаты были сложены рядами на открытых полках приспособления для телесных наказаний. Он всей душой надеялся, что Хозяин решил его просто отодрать за проваленную сессию, потому что был почти уверен, что, в нынешнем состоянии, секс Хозяину тоже испортит, и вот тогда Хозяин его непременно прибьет, раз уж настроился, чтобы «все сдохли». Сёрэн обрадовался тому, что порка снова будет чем-то знакомым, привычным среди мира, который таял и обваливался вокруг него, подобно коллекции ледяных скульптур, вынесенных после праздника в дальний угол сада, чтобы солнце их растопило и обратило в воду… Вода прольется в землю и вырастут новые растения… Может, и Хозяина она умиротворит, и он вспомнит, как успокаивал и приголубливал свое домашнее животное раньше? Как ему напомнить о первой их настоящей сессии, когда Хозяин был необыкновенно мил с провалившимся в какое-то неведомое состояние питомцем? Вспомнит ли он эту первую сессию? Организована первая инициация была впечатляюще, и Сёрэн почти летал над полом, понимая, что все это в его честь, так сказать.
… Крысеныш… гусеница… тридцать два… Не нужен… Прогноз неутешительный…
Сёрэн мечтал, чтобы его выпороли, чтобы было больно и привычно, чтобы можно было забыть все, что он услышал, хотя бы на время, пока задницу, неимоверно раздражающую, как только что выяснилось, Господина, будет жалить девятихвостая плеть-кошка или стек. А потом теплые руки, потом «милая шлюшка»…
Сёрэн взвыл от боли, когда гибкая розга попала ему чуть ниже лопатки. Прожгло аж до самых костей, чуть ли не до сердца, показалось, будто внутри что-то треснуло. Одновременно он почувствовал, что лопнул от удара латекс на спине и разошелся, как масло под горячим ножом. Хозяин жалил его прутом по животу, иногда попадал по груди, пару раз даже врезал между ног, отчего прикованный за руки питомец с шипением и взвизгом закрутился на цепях, пытаясь спрятать свои интимные места. Был бы кэтсьют старой модели – обычный, домашний, – там хотя бы пластиковая молния в промежности чуть-чуть защищает, а тут – все наружу… Искры из глаз сыпались от каждого второго удара и словно наполняли тело ядом. Мелькал перед мысленным взором японский шершень, который укусил Сёрэна однажды в саду на вилле. Откуда рыжее чудовище свалилось к нему на прическу, Сёрэн даже не понял, но пока он в панике пытался сбросить насекомое, шершень воткнул свою тончайшую иглу в голое, разгоряченное борьбой с неравным соперником юношеское плечо. В первое мгновение показалось, что, несмотря на все предупреждения и страшилки, которые про этих зверей рассказывали, ракшасу укус не так уж и страшен. Однако секунд через двадцать Сёрэн уже метался, как угорелая кошка, не зная куда скрыться от невидимого ядоносного монстра, впрыснутого в его правую руку и жегшего тело изнутри. Он даже пробовал кататься по прохладной траве, но это совсем не помогло…
Новые и новые удары по бедрам, по ребрам, по лопаткам, снова и снова по заднице, по нескольку раз в одно и то же место – наверняка, специально. Опять едва слышный мягкий звук лопнувшего латекса и ощущение, как он ползет ласково по коже. И тут же на открывшуюся дырку приземляется гибкий, жестокий прут. Хозяин, кажется, придумал, наконец, как впрыснуть азарта в свою игру: раз уж кэтсьют испорчен, Господину теперь интересно изодрать его на питомце в клочья. Сколько ударов и какой силы понадобится, чтобы тонкая натуральная резина лопнула теперь и на передней панели? Удары посыпались снова и снова на грудь и живот, а Сёрэн, уже не сдерживаясь, подвывал и извивался, стараясь помочь резине рваться дальше. Только бы Хозяин не вздумал между ног дырки таким способом делать…
Как все закончилось, Сёрэн не помнил. Возможно, он даже отключился на полминуты и повис на стенде, но не столько из-за порки, сколько из-за необъяснимого ощущения отравленности, которое преследовало его с самого космического корабля. Яд бродил по его организму, перемещался из системы в систему, периодически наполняя собою мозги питомца. Вот и здесь ему опять стало томно и тошнотно, гнусно и больно, и серо. Да, скорее всего, он потерял сознание, но совсем ненадолго, потому что в следующий момент он уже очнулся на полу, сидел, обхватив себя руками, мелко дрожал, маска была содрана с его головы, а Господин разговаривал с неизвестно откуда взявшимся человеком из личной охраны. Тот ему доложил, что у ракшаса перестал работать чип.
– Так, и какого, простите, черта? – недовольным тоном спросил Господин.
– Надо вынимать и разбираться, – отвечал человек. – Очень редко бывают поломки в электронике. Ну, еще может быть от механического воздействия… иногда, – он кивнул и указал подбородком на скукожившегося около секс-мебели ракшаса. – Ничего страшного, сэр, старый вынем, новый поставим.
– Ладно, завтра этим займитесь. На сегодня уже хватит, тем более что в отдельном помещении его запирают.
– Хотите, на цепь можно…?
– Да зачем это… – покривился Господин. – Много чести… На цепь тигра надо сажать, а не амебу. Отведи его и просто дверь запри, как обычно.
– Давай, поднимайся, – приказал человек, и Сёрэн, придерживая расползающиеся на нем резиновые лохмотья, поплелся следом в свои «личные апартаменты».
И вот обо всех этих событиях Сёрэн тоже не рассказал господину и госпоже Сорренто. Ему показалось, что их можно отнести к тем самым «лишним подробностям», о которых предупредил господин Йорн. И самым неподходящим ему представилось рассказывать о неведомом дотоле чувстве отвращения и брезгливости к самому себе, с которым он лег спать в тот вечер. Чем больше он думал о своем состоянии, тем на большее число ситуаций и все дальше в прошлое распространялось чувство гадливости, все больше и больше эпизодов, казавшихся ранее обыденными, вдруг стали выворачивать ему желудок, все глубже и глубже уходила мерзость вплоть до того момента, когда он впервые завороженно разглядывал вздыбленный член Хозяина, стоя перед ним на коленях. И он даже не знал, перед кем стоял на коленях – перед Хозяином или перед его величественным фаллосом. А когда он поднимал глаза выше, ему до мурашек нравилось чуть смешливое, немного ироническое выражение довольного собою и питомцем божества. У Сёрэна самого, кажется, все напрягалось в латексных бриджах от удовольствия и довольства, которым невольно заражал Хозяин. Сёрэн самозабвенно потянулся припухшими от сексуального волнения губами к венам на смуглом теле возбужденного идола, чтобы оттянуть на себя еще больше хозяйского удовольствия, наслаждаясь тем особым видом кражи, при котором чем больше крадешь, тем больше у другого остается.
Тогда Хозяин казался ему фигурой монументальной, доброжелательной, любящей, пусть и предпочитающей держаться на расстоянии. Сёрэн бережно собирал и хранил воспоминания о нечастых встречах с Господином, и всегда обращал к ним свои мысли, пробираясь через рутину своего служения, доставляя удовольствие гостям, терпя грубые игры и наказания Наставника. Но теперь он с ужасом понимал, что в следующий раз не сможет открыть рот и расслабить горло. Хозяин из божества превратился в мумию. Он был жалок, безобразен в своей бессильной злобе перед неизбежным, а в штанах у него торчала не мистическая ось мироздания, а просто писька, которой он еще и в туалет ходит… Джек сделался вдруг похож на сами Кенсингтонские апартаменты: чужие, содержащиеся в чистоте, но наполовину зачехленные, во многих комнатах неотапливаемые, закукленные, зашторенные – не живущий, а лишь существующий дом, который словно не Хозяину даже принадлежит, а какому-то призраку. Хозяин умер вместе с остальными тридцатью двумя. И Сёрэн с ужасом вглядывался в грядущее.
Утром Сёрэн проснулся оттого, что его комнаты отперли и кто-то вошел. Сёрэн выглянул из-под чехла на кровати без постельного, под который он забрался для тепла. Остатки разорванного кэтсьюта он тоже не стал с себя стягивать, в порванных на заднице легинсах и исполосованной спереди и сзади водолазке было спать приятнее, особенно учитывая то, что вместо одеяла и простыни на дорогом ортопедическом матрасе имелся лишь защитный пластик и подушки без наволочек.