– А как же тебя заперли, дорогой? – спросила госпожа Элис и, словно бы не удержав порыва, снова взяла Сёрэна за руку.
– А очень просто: я решил сидеть там до вечера… там, холодно, правда, очень было, но я решил сидеть, пока не стемнеет, а они просто пришли и дверь закрыли. И ушли все. Ну, то есть, я думал, может, прямо сейчас выскочить и мимо них пробежать, у меня в лабиринтах так пару раз получалось. Но я побоялся. На самом деле надо было не трусить, но я подумал, что они меня могут поймать. Люди в лабиринтах всегда набрасываются и у них еще часто сети специальные, в них прямо сразу путаешься и уже невозможно дальше бежать.
– Никто бы тебя не стал ловить, миленький, они бы сами испугались. И сколько же ты в яме просидел?
– Нет, мадам, я в яме потом не сидел, я вышел, думал, что смогу дверь поднять, но совсем не получилось.
– Ну точно, кто-то себе серьезный гараж для серьезной машины делал, – со значением опять вставил господин.
– Ну, вот я всю ночь там пробыл, потом день и еще ночь.
– На голом бетоне? – ужаснулась госпожа Элис.
– Ну, да… – пожал плечами Сёрэн и почему-то снова ужасно застеснялся. Впрочем, он-то знал, почему он застеснялся: не смог больше терпеть, пришлось нахулиганить в углу… несколько раз даже. Когда он, закрывая лицо руками, молнией вылетел из совершенно голого помещения с голыми бетонными плитами вместо… ну, вместо всего вообще, он бежал от своего стыда и боялся, что люди запомнят лицо свиньи, которая испортила их совершенно новый серьезный гараж для серьезной машины.
Комментарий к Кенсингтон (Часть 2)
Музыко:
https://www.youtube.com/watch?v=zhyaAPsT1LU
========== На горизонте ==========
Йорн добрался до Стивениджа только к половине третьего ночи. Ожидая увидеть Сёрэна свернувшимся где-нибудь в корзинке и сладко сопящим из-под пледа, он был немало удивлен пасторально-буколическому tableau vivant, которое лицезрел, в столовой. В самом деле, что может быть более умиротворяющим, нежели бывший директор Института Археологии при Университетском Колледже Лондона, объясняющий в три часа ночи основы молекулярной египтологии бывшему элитному секс-рабу? Химерическая реальность, составленная из снов недоброго божества… Впрочем, божество и не доброе, и не злое, но ведающее то, что недоступно ни человеку, ни ракшасу. Сёрэну, наверняка, должна понравиться эта калейдоскопическая майя. Ему и сейчас, вне всякого сомнения, она очень нравилась. Мальчик сидел за столом вместе с Элис, и на лице его опять мерцала пряничная улыбка. Стол был завален красивыми книгами со сверкающими глянцевитыми страницами, которые Сёрэн аккуратно перелистывал, и даже движение его благолепных кистей было пронизано благоговением, словно он делал расслабляющий массаж самой царице Нефертити. Он, кажется, грезил наяву, слушая про похоронные обряды, компьютерную томографию и следы тетрациклина в тканях древнеегипетских покойников.
Элис порхала от одной книги к другой, подсовывая мальчику репродукции из папируса Хунефера – главу 125, естественно.
Я не обделял народ;
Я не совершал преступлений, когда должен был делать То, Что Правильно;
Я не познавал пустоту;
Я не совершал зла…
На разноцветных картинках звероголовые чудовища встречали душу на пути в царство мертвых, чтобы взвесить бремя ее прижизненных проступков. Дабы не попасть в ад, душа должна была оказаться легче перышка, лежащего на чаше весов.
Я не причинял несчастий;
Я не заставлял голодать;
Я не причинял горя;
Я не убивал…
Элис подняла глаза на Йорна и тут же отвернулась, боясь, что он увидит чуточку влюбленный по-стариковски взгляд, которым она одаривала мальчика. Йорну, правда, и секунды хватило, чтобы заметить это выражение – он его хорошо знал. Йорн все понимал, в том числе и причину матушкиного смущения: Сёрэн оказался вовсе не страшный. Более того, ракшасенок был приветливый и ручной. Элис всегда лелеяла надежду одомашнить Йорна, а он оставался предельно вежливым, корректным, доброжелательным и искренне благодарным, но неуклонно держал дистанцию – короткую, но непреодолимую. Возможно, Элис было даже чуть-чуть обидно и совершенно непонятно, почему ребенок, над которым много лет издевались физически и психологически, создавал впечатление гораздо более мягкосердечного существа, нежели творение ее собственных рук. Наверное, дело заключалось в том, что, подобно героине одного сатирического романа, Элис своего приемного сына обожала и очень боялась. Йорн не мог обмануть ожидания важных для него людей и много сделал для того, чтобы страх перед Homo Rapax обрел вполне законную почву. Общение господ Сорренто с приемным сыном с самого начала его жизни в доме на Дэрдс Енд Лейн было пропитано некоего рода благоговейной неловкостью. На Йориса выделялась отдельная квота родительского времени, словно господам Сорренто нужна была предельная концентрация внимания и душевных сил для того, чтобы съездить с младшим в музей или погулять вместе по близлежащим полям. После официального рандеву с Йорисом возвращались домой усталые, но довольные, будто после удачного светского раута, и тайно удивлялись тому, насколько по-человечески обаятелен их контрабандный воспитанник. Брайану, занятому собственным творческим поиском запретных удовольствий, на избранность Йориса было откровенно плевать – родительское внимание он не считал столь редкой травой, которой не мог бы поделиться. Гораздо более ценным ему представлялось иметь «Вольпертингера» в собственном распоряжении, чтобы проворачивать общественно порицаемые делишки. А вот Сэмми… Сэмми знал, что его не любят и не принимают. Элис знала, что не любит Сэмми. И безумно стыдилась того, что любит и принимает свалившееся с неба на голову химерическое чудовище, от которого веет чем-то роковым, но не собственного сына. С Сэмми находиться в одном вольере и вправду было очень трудно. Он постоянно силился удостовериться, что его смогут полюбить не благодаря, а вопреки, и поэтому испытывал нервы окружающих на прочность.
… Не стремился
Рожденным быть, - родившись, не люблю
Того, что мне дало мое рожденье…
Джон и Элис невольно прикипели больше всего к ребенку, с которым было проще управляться – к чудовищу. Йорн в детстве ни разу не чихнул, ел все, что давали, сам худо-бедно прорубался через учебу, у него не случалось ни истерик, ни апатий, ни подавленного настроения, ни унылых раздумий, ни томительных страхов, его невозможно было довести до слез – только до драки, и оно было выносливо, как зубренок. В то время, как Сэму требовалась неустанная поддержка – иначе он не мог выкарабкаться из своих психологических тупиков – он все чаще видел на лицах утомление и понимал, что выслушивают его, утешают и дают советы без подлинного сердечного участия, но как врачи, которые много раз подобные жалобы слышали. Сэм не мог забыть, как отец однажды сорвался и дал ему два выбора: либо он соглашается, в конце концов, пойти к психологу, либо прекращает вытягивать из них с матерью последние остатки душевной энергии. Сэм почувствовал себя отвергнутым. С чудовищем никогда так не поступали, его никогда не пытались перепоручить кому-то другому. Если Элис и Джона не хватало на собственных детей, зачем они взвалили на себя еще и опасную, временами непредсказуемую химеру, которая вытягивала энергии ничуть не меньше? И чем больше Элис и Джон старались оправдаться за свою привязанность к не-человеку, тем больше они отыскивали причин для отторжения, которое вполне объективно вызывал Сэм.
Все же одно подозрение имело серьезную почву: Йорн в действительности создал фон, на котором Сэмова персоналия выглядела крайне невыгодно, а его метания надуманно и мелко. Ракшас вызвал слишком много тревоги, смешанной с уважением. Все потому, что улыбался приемным даже тогда, когда в душе хотел уснуть и не проснуться. Да, у бестии всегда все было хорошо, а у Сэма – все было плохо до оскомины. Йорн обеспечил условие, при котором Брайан выбрал того, с кем веселее проводилось время, а maman с papa выбрали того, чьи трудности им показались настоящими, а не высосанными из пальца. Однако, что может быть более настоящим, чем чудовища, обитающие в собственной голове? Словом, приговор подсудимому был понятен: чудовище и здесь оказалось искусителем. Хотелось возопить вслед за первоубийцей диким воплем: «Разве сторож я брату своему?»