Парадоксальным образом именно Йорн, относившийся к Сэму с прохладной настороженностью, на поверку проявил достаточно выдержки, чтобы контактировать с ним, когда тот окончательно пошел вразнос. Наверное, все потому, что у Йорна не было никаких ожиданий относительно его личности и лишь одно только требование – чтобы никому не разболтал. Из мести и ненависти. Только способ вспомоществования нуждающемуся Йорн по молодости и неопытности избрал фатальный – деньги, жилье, разборки со всякой мелкой нечистью из Хаммерсмита. Зато, когда Сэм и вправду начал болтать, никто всерьез не воспринимал бредни героинового наркомана. Почти никто. Трое все-таки пошли на авантюру, и места захоронения их останков пришлось показывать уже во время следственного эксперимента полтора года спустя. Иногда Йорн размышлял, настолько ли наивно и действительно ли по недомыслию он способствовал тому, что у Сэма было на что ширяться? Или что-то в нем неосознанно чувствовало реальную опасность, в которую постепенно деформировался Сэмми? В любом случае, удары по почкам, которые Йорн наносил брату после того, как избавился от трупов пришедшей по его наущению троицы, не были нечаянными. Он готов был его убить прямо здесь, в этой самой столовой, на глазах у Джона и Элис. Если присмотреться внимательнее, на полу все еще можно было найти мраморную плитку с волосяной трещиной, которая образовалась, когда на нее грохнулся тяжеленный антикварный стол, перевернутый чудовищем в порыве ярости. Сэмми умер через восемь месяцев от острой почечной недостаточности на фоне кахексии. Приемным родителям Йорн так ничего и не объяснил – пришел, набил морду и ушел, поклявшись, что, если хоть еще один звук относительно Homo Rapax излетит из Сэмова рта, он свернет ему шею. Джон и Элис поняли только то, что братья очень сильно поссорились – эсхатологически, если так позволительно выразиться. Лишь на суде господа Сорренто, получив штраф в несколько сотен тысяч условных единиц, услышали, что не один год покрывали убийцу.
Теперь между Йорном и приемными было еще больше неловкости и еще больше смущенной, виноватой нежности, перемешанной со всем ужасом пережитого, который символизировала фигура Йорна для господина и госпожи Сорренто. И еще терновыми джунглями кустился вполне небеспочвенный страх пережить тот же ужас снова, если чудовище совершит неверный шаг. Пожалуй, не было ничего незакономерного в том, что Элис с такой отчаянной жадностью впилась в версию Йорна а ля tabula rasa в попытке отдать чужому питомцу то, что она никак не могла отдать приемному сыну. А Сёрэн был как белесая и подслеповатая личинка скарабея – если уж они тут занялись египтологией – которая выпала из разломленного куска навоза. Он шевелил зачаточными усиками, перебирал лапками и тянулся ко всему, что манило обещанием душевной теплоты.
– Что? Плетете? – поинтересовался Йорн, со значением ухмыльнувшись.
– Что плетем? – Элис подняла брови.
– Мировой заговор! Что же еще можно сплести в этих стенах? – Йорн осклабил клыки и отделился от дверного косяка, прислонившись к которому некоторое время наблюдал за процессом смыслообразования, протекавшим между ракшасенком и госпожой Сорренто.
– Что-то, я посмотрю, ты вернулся с настроением раздуть пожар мировой революции, – заметила Элис, вздернув на этот раз только одну бровь. – Все в порядке или в сервисе поругался?
– А представляешь, что было бы, если б я, к примеру, провалил поступление в Венскую Академию Искусств? – со смешком ответил Йорн.
– Прямо сегодня ночью? Наверняка провалил бы. Надеюсь, ты бы выделил впоследствии комнатушку для престарелых родителей у себя в Бергхофе?
– А они бы захотели со мной впоследствии знаться?
– Ой, ну все! – замахала на него Элис. – Тут дитя стесняется задать тебе вопрос.
– Нет, я не то, что… – подало голос дитя, смущенно возражая.
– Вечер перестает быть томным… – бросил Йорн и включил воду в кране, начал отмывать руки от остатков «ликвора», в котором испачкался, пока проводил нейрохирургическое вмешательство у Ванхоффеновской машины. Ребята предоставили ему гараж и крупный инструмент, но все манипуляции над бортовым компьютером господин Аланд производил сам. Результатом остался вполне доволен, поскольку не возникло непредвиденных осложнений, с которыми справился бы только спец. – Так что хочет знать юный господин Сёрэн? – Йорн обернулся, чтобы посмотреть, как расширяются у мальчика прекрасные барсьи глаза от еще одного сюрреалистического сочетания двух несовместимых понятий – «господин» и «Сёрэн».
– Мальчик ведь тебе пересказал триллер про побег от Бейли? – Йорн кивнул, вытирая руки, вынул зелено-желтое яблоко из корзины с фруктами. – Он хотел бы знать, как это происходило у тебя, Йорис.
Йорн в ответ сделал не вполне умиротворенную гримасу.
– Это не из супермаркета? – он поднес яблоко к носу и принюхался, хищно дернул кожей у крыльев носа.
– Нет, Шактипарва продает остатки прошлогоднего урожая… Мне представляется, что ты должен сам это рассказать.
– Прямо сейчас тебе нужно, Сёрэн? – спросил Йорн, упираясь колючим взглядом в мальчика из расчета на то, что тот стушуется и включит реверс.
– Ну… если можно, то да, сэр, – ответил Сёрэн, смотря на него уважительно и серьезно, но при этом довольно упрямо, как козленок, бодающийся своими маленькими рожками со старым, прости господи, козлом.
– Ощущения сравнить ты хочешь, что ли? – Йорн агрессивно откусил кусок яблока, скаля зубы.
– Я просто думал вот сейчас, – произнес Сёрэн, и с него спала его обычная запуганная торопливость, – Гильгамеш спускался в подземное царство, Одиссей спускался… А вот тут египтяне целую… целый Протокол написали, как себя вести в царстве мертвых. И мне теперь кажется, что у Хозяина я был как в царстве мертвых, но убежал оттуда. Не прямо по-настоящему в царстве мертвых, но как будто бы. У вас так же было? – мальчик поднял плавный взгляд на Йорна.
– Я предпочитаю «Бардо Тхедол»… – бросил Йорн. – Я надеюсь, ты осознаешь, что это все мифология? Буквально такие истории воспринимать нельзя.
– Да, конечно. Поэтому я и говорю «как будто». Просто они жили, потом как будто умерли, а потом как будто снова родились. А я как будто родился мертвым, и жил в темноте, как Гильгамеш шел, шел, шел… вот интересно, что же там произошло в потерянном куске, где он чуть обратно не повернул? Жалко, что теперь не узнать никогда… А потом как будто раз – и вышел в мир живых. Я просто иногда не совсем понимаю, живой я вообще… У вас, наверное, не так было? Вас же поймали, да?
– Йорис, ты подмечаешь уровень обобщений? – воскликнула Элис. – И это мальчик едва приступил к чтению! Ты ему еще не рассказывал, – тут Элис прищурилась на Йорна с почти комической многозначительностью, – про Стэнтона, про «Трех Королей»?
– Не все сразу, Элис. Дойдет и до «Трех Королей».
– Он – прелесть, отдай его мне! – со смехом попросила матушка и попыталась приобнять юное чудище.
Сёрэн, заслышав эти слова, внезапно резко отстранился, повернул к Элис лицо и посмотрел на госпожу Сорренто крайне настороженно, потом покосился на Йорна. Господин Аланд, прикрывая не вполне безобидную ухмылку яблоком, подумал, что с госпожой Лизбет, наверное, все же прикольнее, чем со старичками, хотя и от старичков полезно набраться ума-разума. Или формулировки с налетом объективации, пускай и шуточные, вызывали у ракшасенка вспышки беспокойства и недоверия? Однако Йорн все реже замечал в его огромных жемчужных глазах испуг, потому как его постепенно вытесняли более зрелые эмоции и рациональные реакции.
– Сёрэн, деточка, если Йорис будет слишком занудствовать – я знаю, что ты не любишь! Зато умеешь на экспертном уровне! Необязательно любить какое-то занятие, чтобы в нем преуспеть… Словом, мы друг друга поняли, мальчик мой, – Элис заговорщицки положила свою сухонькую руку на плечо ракшаса.
– Все-таки сплели заговор-то… Что ты будешь делать! О женщины, вам имя – вероломство!
– Господин Йорн, вы расскажете? Или как-нибудь потом вы хотите? – с мягкой настойчивостью напомнил Сёрэн.
– Я, откровенно сказать, не очень хочу, но думаю, что рассказать важно.