Лизбет начала нелегально через Брайана выполнять простые заказы, не требовавшие мощных компьютеров. По крайней мере, имелся интернет, хоть и на самом краю зоны покрытия.
Было воскресенье. Йорн спустился в одиночестве к берегу и курил, стоя на валуне, наблюдал за плеском волн в заливе. Брайан позвонил, сказал, что мадам в лаборатории, которая могла вырастить зубы и фрагмент челюсти, испугалась и соскочила со сделки. Даже за те деньги, которые ей предлагали. Восемь месяцев поиска, флирта, ухаживаний и гарантий богатого приданого – все полетело опять к черту, невеста дезертировала. А Йорн изначально предупреждал, что в Европе не стоит и пытаться найти специалиста! Подпольных лабораторий такого уровня не было до эпохи Аль Хорезми ввиду отсутствия высокотехнологичной теневой инфраструктуры. Те редкие индивиды, которые имели необходимость инсценировать собственную гибель и возможность на это престидижитаторство потратиться, проделывали все операции в Азии. «Гибли» там же, чтобы не таскать собственные останки через таможню. Лицензионные лаборатории по выращиванию тканей для трансплантации работали на нужды Системы, а для государственного здравоохранения печатали, разве что, кожу, хрящи и хрусталики за бешеные деньги. Был период, когда стоматологам разрешали выращивать зубы, но власти быстро разобрались, чем это чревато. В серьезных институциях сотрудники были слишком запуганы службой безопасности, чтобы идти на «системные правонарушения», то есть на использование технологий, имеющее потенциал подорвать контроль над всем государственным зданием. Понятно, что Брайану не хотелось переться в Гонконг и искать концы в совершенно незнакомом ему регионе. Он боялся, что его «обвешают и грохнут», согласно его образному выражению. Йорн тоже без особого воодушевления думал о перспективе пересекать границы государств в текущем положении, но перевести коллекцию биоматериалов было бы еще сложнее, следовательно, ехать туда, где клонируют куски его тела, пришлось бы в любом случае. Йорну предоставлялся только один шанс на информационную смерть, и личное присутствие было обязательным. Ему необходимы были свидетели – люди, а главное, камеры, которые увидели бы его живым непосредственно перед взрывом.
Йорн уговаривал Брайна не бросать поиск вариантов. Тот, конечно же, не собирался ничего бросать, но задолбала его вся эта история уже изрядно. Йорн чувствовал себя лежачим парализованным стариком, который без посторонней помощи даже нужду не может справить. В социальном плане вполне справедливо было назвать его отныне глубоким инвалидом. Кроме того, полное отсутствие суеты во внешнем мире заставляло задаваться вопросом, зачем ему самому было нужно возвращение к «нормальной жизни»? К нормальной ли? Согласно исследованиям, пациенты с тяжелыми травмами через несколько месяцев все равно восстанавливают прежний уровень фоновой удовлетворенности жизнью, который имели до потери мобильности. Йорн еще во время своего путешествия по Тибету понял, что смог бы вполне счастливо существовать в безлюдном и неприветливом крае наподобие Гриллефьорда. На стройке ему нравилось – всей команде нравилось у хозяина фирмы. Нравилось то, что можно самостоятельно регулировать объем болтовни, медитировать, не покидая рабочее место, или слушать книги, а под конец дня окинуть взором то, что сделал за смену, и даже потрогать руками результаты работы. Йорн перечитывал в последнее время социалистические лекции Уильяма Морриса и размышлял о свободе и радости труда – идеях, которые сейчас вызвали бы презрительную насмешку у большей части населения. Людям не должно нравиться работать – во всяком случае в тех областях, где плоды их трудов безразличны Системе. Радость от ежедневной деятельности – исключительная привилегия. Живые существа, находящиеся в постоянном стрессе и думающие только об удовлетворении откалиброванных Системой желаний, хуже размножаются… Иногда накатывало чувство, что если у Йорна будет занятие на каждый день и доступ к информационным ресурсам, то живое присутствие гомо сапиенсов в его мире станет, строго говоря, совершенно излишним. Те единичные сапиенсы, которые действительно глубоко и стройно мыслили, оставили после себя достаточно записей, чтобы ракшасу не освоить и за целую жизнь. Остальные в большинстве своем умудрялись рассказать все свои истории в первые три месяца знакомства.
И тут же его захлестывала волна воспоминаний об паркурщиках, о разгромленном по мрачной исторической иронии именно в 68-м году клубе анархистов; о «Золотом Льве» и кембриджском братстве долбанутых дебилов из Брайановой кампашки Хитрожопого Улисса, которые перевернули вверх дном и Оксфорд, и Кембридж, и добрую половину Лондона – в злую они соваться побоялись, хотя Йорн приглашал. А если бы у них имелась точка опоры и печень из титанового сплава, то и землю нафиг тоже перевернули бы. Йорн смотрел тогда на нахальные дебоши с позиции вечного серого кардинала и не мог понять, почему каждый раз, просыпаясь за полдень в незнакомом месте с головной болью, он решал, что с него хватит «человечины», и каждый раз, едва восстановившись после алкогольного отравления, снова вливался в людскую толкучку, в их идиотские затеи, происходившие от избытка joie de vivre и какого-то молодецкого отчаяния, которое само не верило в то, что оно именно отчаяние и есть, прикрывающееся лихим весельем обреченных. «Топси» и его оксбриджские сорвиголовы были другими, они верили, что стоят на пороге принципиально нового будущего. Улиссовцы двести лет спустя понимали, что родились, чтобы бегать наперегонки по кругу, но все равно сквозило что-то манящее в их полыхающем безнадеждии и непрерывном дадаистском перформансе, в который они превратили свои ежедневные занятия. Брайан собрал вокруг себя самых отбитых, самых ненормальных, самых непотребных и самых умных людей, до которых мог дотянуться. Йорн понимал теперь, что его человеческая часть вобрала в себя этот благородный абсурд, которого не доставало ракшасу, хотя Брайан утверждал в последствии, что ориентировался на планку качества, заданную ни кем иным, как братцем-вольперингером.
Глядя на воду во фьорде, Йорн, все еще переваривавший разговор на повышенных тонах со старшим братом, вспомнил один незначительный эпизод из очередной оксфордской пьянки.
– Гиббонс! Гиббонс! Гиббонс! Давай! Давай! – звенело у господина Аланда до сих пор в ушах. – Вали кембриджскую плесень!!!
Йорн стоял тогда на носу панта с шестом в руках, а вымокший до нитки Эндрю Гиббнос раскачивал лодку. Рядом, по правому и по левому борту держались еще два панта. В левом надрывались трое однокурсников Брайана Сорренто, такие же мокрые, но менее сосредоточенные, чем Гиббонс, раздувавший ноздри и методично переваливавшийся с одного борта на другой. Музыкальным сопровождением к процессу служил грохот катавшихся по дну выпитых бутылок. Справа, встав в полный рост, орал Брайан, холеный, красивый и дорого одетый. Тут же рядом с ним сидел Сэмми. Он, пожалуй, единственный не оглашал окрестности истошными воплями. Вместо того он смущенно хихикал, периодически прикладываясь к пиву, и непременно зачем-то заглядывал внутрь бутылки после каждого глотка. Йорн люто ненавидел моменты, когда Сэмми был пьян. Несмотря на то, что из семерых он вел себя приличнее всех (куда приличнее самого Йорна) на него было противнее всего смотреть. Возможно потому, что Йорн уже тогда начал замечать, что Сэмми пьет как-то по-другому, не как все. Напиваясь, он окончательно забирался в свой невидимый прозрачный пузырь и смотрел оттуда на окружающих плавающим, странным взглядом. Однако взгляд этот Йорн все чаще замечал у Сэмми даже в самые обычные дни.
- Аланд! Сука! – ревел Брайан. – Если ты сейчас же не спрыгнешь, я тебя сам утоплю! Я же против тебя ставил! А я очень не люблю проигрывать! Прыгай, сволочь!
- Брайан, у меня сейчас руки освободятся, я молнию расстегну и покажу, где бы я ж-желал тебя видеть, – огрызался Йорн весьма агрессивно.
- Чего-чего? – щурился Брайан.
- Сорренто, на х…ю, говорит, он тебя вертел! – желчным голосом подсказали с соседней лодки, после чего взрыв гогота потряс пустынную реку.
- Аланд, пожалеешь! Такое оскорбление ты можешь смыть только водой из вот этой самой долбаной реки! Не выпендривайся, Аланд! Делай, что тебе говорят!
- Брайан, а какого х-хера ты ставил против меня? – рыкнул Йорн, едва не поскользнувшись на залитой водою доске. Переругивание с Брайаном его сильно отвлекало от основной задачи. Впрочем, оно в той же степени отвлекало и противника, потому как Эндрю Гиббонс время от времени переставал качаться, чтобы поржать вместе с остальными.