Но никто не двигался. Потому что все знали — это была проверка. Не просто драка. Это был первый настоящий конфликт, в котором либо ты — зверь, либо ты — мишень.
Только когда один из бойцов потерял сознание, дверь открылась — впервые за всё время. Из неё вышли двое людей в чёрных костюмах и масках. Без слов. Без предупреждения. Они схватили обоих.
Один вернулся вечером. С разбитым лицом и молчащими глазами.
Другой — не вернулся.
С этого момента всё изменилось.
Вечером многие не спали.
Некоторые стояли у дверей.
Кто-то начал спать с ножкой от кровати под подушкой.
И даже те, кто были самыми громкими, теперь говорили тише.
Эдвард записал в памяти:
Насилие не запрещено.
Оно просто... фильтруется.
Пятница. День пятый. Застой
Будильник прозвенел как всегда.
Но в этот раз никто даже не шелохнулся.
Эдвард лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как будто вся станция остановилась. Вентиляторы не жужжали. Свет не мерцал. Воздух не двигался. Он не мог объяснить это, но чувствовал кожей — мир затаил дыхание.
Он вышел в коридор — и впервые за пять дней не услышал ни одного голоса.
Вообще ни одного.
В столовой сидели люди. Много.
Но никто не ел.
Кто-то просто держал ложку в руках. Кто-то смотрел в пустую тарелку.
Один из парней спал, положив голову прямо в кашу. Никто не разбудил его. Все боялись, что этот покой — хрупкий, как стекло, и малейший шум всё сломает.
Никто не тренировался.
Никто не шептался.
Никто не спорил.
Группы — распались. Или замерли. Лидеры молчали. Хищники не двигались. Даже Тайлер сидел, прислонившись к стене, с опущенными глазами.
Диктор — не говорил ни слова.
Экраны — были пусты. Ни числа. Ни пульса. Ни режима.
Эдвард ел. Молча. Медленно.
Он чувствовал, как глаза наблюдают за ним. С разных сторон.
Но никто не приближался.
Это был день без эмоций.
И именно из-за этого — самый пугающий день из всех.
Суббота. День шестой. Вопросы
В этот день утро было... слишком ярким.
Свет включился медленно, но резким холодным оттенком. Он бил по глазам, как хирургическая лампа.
Эдвард проснулся с ощущением, что что-то должно произойти. Как будто за ночь вокруг него изменилось всё, даже воздух.
В столовой снова было полно народу. Но тишины уже не было.
Все шептались. Слова летали от угла к углу, от рта к уху, как вирус.
— Нас стало меньше.
— Ты видел, что у Лоуренса трясутся руки?
— Кто-то ночью рыдал.
— Слышал, вчера экран мигнул... будто камера.
Эдвард подошёл к столу с едой. Парень с тёмными глазами, тот, что раньше не разговаривал, обернулся и резко сказал:
— Почему нас сто один?
Все замерли. Даже приборы перестали звенеть.
— Почему не сто? Почему не сто пятьдесят? Почему не... девяносто? — он говорил быстро, словно боялся, что не успеет. — Кто выбрал это число?
— И где девушки? — добавил другой, тонкий, с тенью щетины. — Почему тут только парни? Почему никто не задал этот вопрос раньше?
Эдвард замер с хлебом в руке. Он не был удивлён вопросами. Он ждал их. Но удивился, что они прозвучали только сейчас.
Тайлер в углу зала приподнял бровь. Не сказал ни слова. Только покачал головой. Кто-то из его группы тихо прошипел:
— Тебе что, жить надоело?
— А что, нельзя думать? — бросил тот, что начал первым.
Никто не ответил.
После обеда разговоры не прекратились.
Наоборот — участники стали объединяться по другим признакам.
Не по силе. А по подозрениям.
— А вдруг нас снимают?
— А вдруг это не игра?
— Может, это эксперименты?
— Может, мы умерли, и это ад?
Чем больше вопросов, тем меньше сна.
В ту ночь Эдвард не лег в кровать. Он сел на пол и смотрел в потолок.
Они наконец начали замечать то, что он видел с первого дня:
ничего здесь не случайно.
И всё это — куда глубже, чем просто выживание
Воскресенье. День седьмой. Перед бурей
С утра свет включился на пять минут позже обычного.
Все заметили. Никто не сказал.
Эдвард открыл глаза и замер. Он чувствовал, как по позвоночнику скользит странная вибрация — будто сама станция гудела, как перед выстрелом.
Будильник не прозвенел.
Он встал, медленно подошёл к двери. Открыл её. В коридоре стояли другие. Молча. Ни один шаг не был уверен.
На экране зажглось:
"СОБРАНИЕ. СТОЛОВАЯ. 09:00"