Минуты две я сидел, не двигаясь и почти не дыша, глядя на выключенный экран КПК.
В груди тяжесть, головная боль тупая и острая одновременно, хорошо, что быстро прошла.
Я встал, потёр затылок, и сказал вслух, сам не зная зачем:
— Вон оно как… ну ладно. Живём дальше.
Ответа не было. Но и пусто не было тоже.
---
Я проснулся с тяжестью в голове. Тело с трудом мне подчинялось. Ноги будто ватные. Ночь выжгла силы, а утро принесло слабый привкус металла во рту и ломоту в затылке. Что бы это ни было, сбоем ли, или откатом из-за вживлённого импланта — оно просто выжало меня как лимон.
Кое-как поднявшись, разжёг очаг и занялся едой. Мясо ящера, оставшееся от “бартера”, хорошо промариновалось за вчерашний день и быстро пошло в дело. Запахло жареным. Я поставил его на угли, не давая себе думать. Лучше жевать, чем забивать голову ненужными мыслями.
Моей новый дом был совсем небольшим. Земляной пол, плотные стены из сланца и древесной жижи, закопчённый потолок. Я уже начинал привыкать. Почти.
Насытившись мясом, только поднял кружку с травяным отваром, как в дверь тихо постучали.
Я открыл дверь и увидел Дари. Он стоял, как обычно. Ровно, молча, но взгляд у него был какой-то другой. Неуверенный, что-ли...
— Заходи, — сказал я. — У меня есть еда. Настоящая.
Он зашёл. Присел у стены, как привык, но чуть ближе к огню, чем обычно. Я достал широкую плоскую сковороду, на которой дожаривался кусок ящера, покрытый сухарями, оставшимися от пайка, измельчёнными до крошки. Запах был изумительный, с пряным шлейфом.
— Хочешь? Это мясо в панировочных сухарях.
Он кивнул. Взял осторожно, двумя руками, отломил кусочек.
— Это что... это вкусно, — сказал он после паузы. — Эти... твои... как ты сказал?
— Панировочные сухари. Хлеб. Сухой. Такое часто использовали в блюдах раньше.
Он кивнул, но взгляд снова стал отстранённым.
Я подлил ему отвар. Он молча жевал, но было видно, что что-то не даёт покоя.
— Что случилось?
Он медленно поставил миску на пол, посмотрел на меня и произнёс:
— Сегодня день памяти. Моего отца.
Я молчал. Он продолжил тихим голосом:
— У нас в племени нельзя громко говорить об ушедших. Только у священного камня. Но... ты не отсюда. И ты не скажешь глупого. Ты слушаешь... как будто умеешь это делать.
Он опустил взгляд.
— Он был охотником. Смелым. Однажды он ушёл в «неправильную пещеру». Там был свет, говорили они. Старое солнце, что может пролить свет памяти. Он хотел... принести его. Чтобы племя знало, что он не просто ловит прыжколапов. Что способен на большее.
Я нахмурился.
— Кто — они?
Он не сразу ответил.
— Те, кто побоялись пойти с ним. Кто стоял рядом, но отступил. А потом шептали. Шептали мне, что он не вернётся. Тру́сы.
Он замолчал на миг, потом продолжил, тише:
— А я ждал. Сидел под деревом много дней. Слушал, как птицы молчат. А потом пришёл охотник. Принёс нож. Его нож.
Он поднял на меня глаза.
— Я отдал его тебе. Думал, пусть пойдёт с тобой туда, где был отец. Но теперь понимаю... Я просто хотел, чтобы он вернулся. Я надеялся... что ты его встретишь. Что дойдёшь туда. Что передашь ему нож. В доказательство, что ты с нами. Что ты... можешь вывести его из пещеры.
Я опустил взгляд. Потом встал, достал свёрток из ткани, и молча положил перед ним.
— Это твоё, и должно остаться у тебя.
Он не шелохнулся.
— Ты первый, кому я рассказал. Даже матери не говорил.
Он прижал свёрток к груди. Пальцы дрожали от того, что боль, наконец, вырвалась наружу.
— Спасибо, что рассказал, — сказал я.
Он держал этот нож крепко, будто боялся потерять связь с прошлым.
В этот миг я понял... я ведь тоже когда-то ждал. Ждал, что дверь откроется, и он вернётся. Отец.
Что починит мой планер, смахнёт с него пыль и скажет, что всё в порядке.
Но дверь так и не открылась.
Мы оба из тех, кто ждёт. Только я уже разучился это показывать. А он — ещё нет.
Больше мы ни о чём не говорили. Только доедали мясо, а где-то внутри разлилась пустота. Угли выдыхались. Ветер покачивал стены хижины. Дари будто осел, стал меньше. Я знал это состояние, когда память сильнее тела. Хотелось как-то отвлечь его. Показать, что в мире есть не только потери, но и свет. Хоть когда-то.
— Хочешь кое-что увидеть? — спросил я негромко.
Он посмотрел на меня настороженно и кивнул.
Я достал КПК, открыл фото из архива Маркуса. Торговый центр. Стеклянные стены, чистый свет, толпа людей. Нет страха. Нет боли.
— Это было раньше. До всего этого. Люди называли это торговым центром. Там был свет. И музыка. Просто место, где люди хорошо проводили время.