Гридинский сделал первый круг — по его почерку я видел: он, в отличие от своих коллег, управляет самолетом слегка небрежно, точно «семерка» — его летающий дом. Но и придраться мне было не к чему. От задания Гридинский не отклонялся ни на метр.
«Семерка» пошла на второй круг… вдруг раздался удар, слышный даже с расстояния. Двигатели стихли, а потом и смолкли. Самолет клюнул носом и помчался к земле. Все, конец Александру… нет, Саше. На такой малой высоте бесполезно прыгать с парашютом: он не успеет раскрыться.
Кто-то сдавленно крикнул. Я отвернулся посмотреть, кто, а когда, ожидая взрыва, вновь глянул на полосу, то увидел «семерку», медленно катившую по бетону. Как Гридинский сумел ее посадить?
Тягач притащил самолет на стоянку. Гридинский выбрался из кабины.
— Это я виноват. Слишком резко поддал газу.
— Там автоматический ограничитель. Турбина попросту не отреагирует на такие манипуляции. Ну, то есть, отреагирует, но плавно, с обычной скоростью. Надо разбираться, почему двигатель встал.
— Оба двигателя, — поправил меня Гридинский.
— Вот именно. Томашевичу работы подвалило. Фернандо попотеть придется.
— Значит, полеты отменяются?
— Нет. Есть еще «десятка». Не будем отставать от графика. Но сначала я сам проверю машину.
Зачем я это сказал? Никто не ставил мне конкретных сроков. Впрочем, ежу понятно: нужно готовить инструкторов быстрее. А лучше — еще вчера.
Я занял место в кабине «десятки». Сердце бешено заколотилось. Все осталось как в тот день, когда я, нажав на гашетку, принес в жертву Родине самое дорогое для меня на свете. Моя жизнь — мелочь по сравнению с потерей жены, любимой и единственной. Я бы с удовольствием отдал ее, лишь бы Марина осталась жива. Но история не терпит сослагательного наклонения, как говорил один немецкий профессор.
Я поднял «десятку» в воздух и несколько секунд летел прямо, прислушиваясь к дыханию машины. Прямо по курсу темнела лента Москвы-реки. Далеко в стороне, точно огни уходящего поезда, сверкали на солнце новые рубиновые звезды Кремля. Жаль, никто, кроме меня, сейчас не видит их с высоты.
Истребитель вел себя превосходно. Я перевернул его на спину, бросил вниз, потом выполнил петлю и боевым разворотом снова набрал высоту. После юркой «семерки» управление показалось немного дубовым. Да и разгонялась «десятка» куда хуже: двигатели слабее при большей массе. Ничего. И так сойдет.
Я с трудом подавил желание промчаться над пассажирским поездом — паровоз выбрасывал в небо клубы дыма, и повел самолет на посадку.
Двое из трех моих ненаглядных слушателей напряженно следили за мной. Только вытянутое лицо Гридинского хранило спокойное, даже безмятежное выражение. Лишьглаза сверкали юношеским задором и удалью: молодец инструктор, так держать!
— Вперед и в небо! По старшинству, как раньше, — сказал я и спрыгнул из кабины на землю, не дождавшись, пока Фернандо принесет стремянку. — Только не зарывайтесь. «Десятка» не такая вертлявая, как «семерка». Не наглотайтесь земли случайно.
Полеты продолжались до вечера. Двигатели смолкли, только когда сумерки серым крылом смахнули дневные краски. Тягач утащил усталый истребитель в ангар.
Ко мне подошел Фернандо — расписаться в полетных листах.
— Ты выяснил, почему двигатели «семерки» отказали?
— Да, — нехотя ответил техник.
— Почему?
— Это тебе скажет он. Просил зайти в кабинет шефа, переговорить с глазу на глаз.
Не нужно было слов, чтобы понять, кто этот не очень таинственный «он». Это я и так знал. Я побрел к административному зданию, поднялся по лестнице и предстал пред светлые очи майора НКВД Василия Брагина, занявшего уютный диван. Поликарпов, как обычно, сидел за столом. Мне достался деревянный стул. Может, когда все же утвердят мой статус Героя Советского Союза, я смогу пристроить задницу на что-нибудь помягче?
Брагин, с моей дилетантской точки зрения, выглядел совершенным деревом. Лицо было непроницаемо, поза спокойная и расслабленная. Кажется, он не особо переживал за недавнюю ошибку. Впрочем, я мог ошибаться: кто знает, что скрывается за непробиваемой маской равнодушия?
В любом случае чекиста никак не наказали. Действительно, за что? Задание выполнено, похищение секретов Родины удалось предотвратить. То, что при этом погибла Марина — только моя личная трагедия. Для Брагина и его начальства все произошедшее — сопутствующие потери. На войне как на войне.
— Здравствуйте, Василий Иванович, — с нескрываемым ехидством в голосе поприветствовал я, театрально снял пилотку и помахал ей в воздухе. — Чем обязан вашему пристальному вниманию?