Поликарпов записал в журнал мои выкладки.
— Превосходная мысль. Я передам ее ребятам.
— Каким еще… ребятам?
— Разработчикам прицела. Представь себе две световые метки. Одну наводишь на цель, вторую маневрами самолета совмещаешь с первой. Бомба сбрасывается автоматически, когда метки сойдутся вместе. Возьмешься за такое?
— Всегда готов! Как пионер, а не сосиска.
Поликарпов задумался на несколько секунд:
— Почему сосиска?
— Да есть такая загадка: чем пионер от сосиски отличается? Ответ: пионер всегда готов, а сосиска через пятнадцать минут.
— Вы не можете без шуток, Алексей Васильевич. Этим вы мне и нравитесь. Я вас на второе место ставлю. После Чкалова. Давайте сегодня проведем предварительные испытания прицела на подмосковном полигоне. С учебными бомбами, конечно. Потом вы поедете на основной полигон — в Крым.
Я встал:
— Разрешите выполнять?
— Разрешаю! — улыбнулся Поликарпов. — Но сначала изучите, пожалуйста, документацию. Ее не так много. И выносить из кабинета строжайше запрещено. Пока запрещено.
Под пристальным взглядом шефа я со всей внимательностью прочитал инструкцию к прицелу. В кабинете все казалось простым: две рукоятки, тумблер и кнопка. Что будет в небе, покажут испытания.
— Вот теперь вы готовы, Алексей Васильевич. С Богом! — напутствовал меня Поликарпов. — Да, загляните в медпункт. На всякий случай.
Я оставил шефа в гордом одиночестве и направился прямиком в медицинский кабинет.
— Тук-тук, кто в теремочке живет? — я спросил это самым издевательским тоном, какой мог себе позволить.
Знакомая дверь, знакомый кабинет. Только хозяйка сменилась. Теперь там не моя жена, а…
— Войдите, — ответил резкий, но вместе с тем приятный женский голос.
Обладательницу такого тона хочется слушать и выполнять беспрекословно все ее указания.
Я робко переступил порог кабинета. За столом фельдшера сидела высокая и худая женщина далеко за тридцать. Я бы сказал, под сорок. Короче, возраст вполне бальзаковский. Зато никаких метаний и страстей: все четко, конкретно и определенно.
— Здравствуйте, — проговорил я. — Вихорев Алексей Васильевич. Я к вам на медосмотр. Профилактический. Предполетный я уже прошел… в медпункте аэровокзала. Где гражданских летчиков осматривают.
Очевидно, моя собеседница была в курсе постигшего меня несчастья.
— Сочувствую, — голос ее стал участливым, строгое и суровое лицо смягчилось. — Котова Тамара Тимофеевна. Врач общей практики.
— Целый врач? Раньше нам больше фельдшера не полагалось.
— Руководство решило иначе. Подходите смелей. Что же вы стоите, робеете? А еще Герой Советского Союза.
— Недоделанный какой-то герой. Пока еще меня не вызывали в Политбюро на почетный ковер.
Я сел на стул, закатал рукав и протянул руку. Тамара Тимофеевна измерила давление и посчитала пульс.
— Сто двадцать два на семьдесят восемь. Всем бы такое здоровье. У Чкалова и то, бывает, сердце шалит. Говорила я ему: выпивать меньше надо.
— А он? — я, конечно, знал о нездоровых пристрастиях великого летчика, но не думал, что все настолько плохо.
— Говорит, лично у меня здоровья немерено. Пью за здоровье Политбюро и товарища Сталина. Я вас не задерживаю.
Я вскочил, зачем-то прыгнул к двери и вдруг остановился.
— Хотел спросить… У вас там никто не хочет комнатку-другую снять? Я со всеми доплатами за вредность и риск не тяну квартиру Филиппа Арнольдовича.
Тамара Тимофеевна улыбнулась. Оказывается, она умеет это делать!
— Вы по адресу. Комната нужна лично мне. Я же из Пскова приехала. Снимаю нечто непотребное на окраине.
— Из Псксксова? Неплохо так. Вас не испугает маленький ребенок? Ну как маленький? Год почти. Пока его нет в квартире, но в любой день могут привезти.
— Совсем нет. Я — педиатр по второй специализации.
— Получается, летчики — они как дети? Вот, значит, что Поликарпов о нас думает. Ладно, сегодня слетаю, а завтра подойдите ко мне насчет квартиры. Хорошо?
— Как пожелаете, Алексей Васильевич.
Я спустился вниз, в раздевалку, натянул летный комбинезон и отправился в цех особого контроля. Там меня ждал не очень-то и приятный сюрприз: вместо моей «десятки» техники возились с другим самолетом. Тоже реактивным, но другим, с бортовым номером «ноль-семь». Необычно высокая кабина горбом возвышалась над фюзеляжем.
— А где моя машина? — осведомился я таким тоном, словно лично выложил за «десятку» миллион полновесных червонцев.