— А сколько весит самолет? — спросил «юноша со взором горящим».
— Смотря какой. Этот — шестьсот килограммов пустой и девятьсот с летчиком и полностью заправленный. Взлетный вес И-153, который я сюда пригнал — тысяча восемьсот килограммов. Реактивный же… — я прикусил язык, вспомнив уголовный срок по статье за разглашение военной тайны. Там и пулю в затылок заработать можно.
— А скорость у него какая?
— Около двухсот километров в час максимальная. И-153 разгоняется до четырехсот двадцати километров в час. Видите разницу?
Вперед вышла девушка — на вид совсем юная, с красивым русским лицом и собранными в хвост волосами. Под свободным комбинезоном угадывались развитые мышцы. Молотобоец она, что ли? Коня на скаку остановит — это уж точно. Может, и войдет в горящую избу.
— А правда, что вы были в США?
— Честное пионерское!
— И как там?
— Тяжело. И негров притесняют. Некоторых даже линчуют. Правда, я этого не видел, зато с гангстерами столкнулся лично.
— Вы были на войне, говорят? Сбивали самолеты? Я бы тоже хотела стать героем, как вы!
К такому вопросу я был не готов. Наверное, я изменился в лице, потому что комсомольцы притихли, настороженно глядя на меня.
— Надеюсь, эта участь тебя минует. Нет, не так. Всех вас минует. Всю страну. На войне страшно. Там творятся ужасные вещи.
Я, не утаивая страшных подробностей, рассказал и сбитых самолетах, о немцах, о погибшем товарище и о расстрелянных с воздуха голубых автобусах с детьми. Меня слушали, затаив дыхание. Люди — странные существа. Им всегда интересны кошмары и несчастья. Но только чужие.
— … весь пол в автобусах был залит кровью. Я, как сейчас, помню одну девчонку лет четырнадцати. Она корчилась и кричала: пуля попала ей в живот и разворотила внутренности. Мы взяли ее за руки и за ноги, выволокли наружу, и бросили на асфальт умирать в муках. Смысла заниматься ей не было: за то время, пока мы возились, умерли бы другие. Помощь нужнее тем, кто еще может выжить. Это азы военной медицины.
— Но вы же отомстили за них? — спросил кто-то.
— Вроде как. Но убитых-то не вернуть. Так что, ребята-слонята, лучше пусть войны останутся в истории. Надеюсь, когда на всей планете настанет коммунизм, так и будет. А пока… капитализм — источник войн. Не помню, кто это сказал, но я пожертвую собой два раза, лишь бы у нас в стране был мир. Война — это не пирожки с котятами у бабушки уплетать. Пафос, зато со вкусом и от души.
— По-моему, нехорошо смеяться над такими вещами, — заметила девушка-молотобоец.
— Оставайся я всегда серьезным, давно бы сошел с ума. А так — в твердом уме и трезвой памяти… или наоборот. Во всяком случае, медкомиссию прохожу. Ну так что, полетели? Ты первая. Как звать? Где работаешь?
— Ира. Кузнецова. Работаю прессовщицей.
— Из рабочих, значит? Понятно тогда, откуда мускулатура, — я протянул ей летный шлем и очки. Надевай. Не то глаза слезиться будут. Это тебе не авиалайнер.
Я сам пристегнул Иру к креслу. В отличие от истребителя, на «уточке» можно было летать и без парашюта: вместо них к чашкам крепились специальные сиденья. Нетренированному человеку покидать самолет бессмысленно: вряд ли он сумеет правильно раскрыть купол.
Я взлетел, набрал высоту в триста метров и повел самолет над городом. Волга — сверкающая красавица, тянулась от горизонта и до горизонта. Ее русло перекрывали уступы строящихся шлюзов нового, еще не до конца заполненного водохранилища. За ними виднелись еще оставшиеся здания Мологи — города, обреченного на затопление. С такого расстояния они выглядели… да кто их знает, как они выглядели? Лень придумывать хорошую метафору.
Внизу, точно букашки, неторопливо брели пешеходы. Плелись телеги, запряженные лошадьми — возницы запрокидывали головы, слыша над собой жужжание мотора. Редкие автомобили ползли по своим делам. Какой же все-таки контраст с Москвой, где жизнь кипит, и улицы заполонили грузовики, легковушки, троллейбусы и трамваи. Плюс метро еще… Извозчик с лошадью стал редкостью.
Я развернулся в сторону Волги, снизился и прошел над водой, разглядывая речные пароходы и баржи. Черный дым валил из труб, шлепали гребные колеса, и седоусые шкиперы напряженно смотрели перед собой, прощупывая взглядом фарватер. Что ж. У каждого своя работа. Кто-то летает, кто-то плавает, а кто-то и ползает. Не только соколы нужны. Ужам вроде Ремезова тоже дело найдется.
Я пошел на посадку, точно рассчитав пробег. Как выяснилось, начальник аэродрома уже выполз из своей норы и, вытаращив глаза на полдвенадцатого, ждал меня вместе со своими комсомольцами.
— Я думал, ты того… — Ремезов покрутил рукой в воздухе, изображая неведомую фигуру пилотажа. — А ты так аккуратненько — вжжж…