От такой наглости у меня потемнело в глазах. Правда, я не понял: всерьез ли это говорит Ремезов или просто издевается.
— Я буду все отрицать…
— Не будете. Покойники обычно молчаливы. Живые свидетели мне ни к чему, так что вы, оказав сопротивление при задержании, были убиты. Прощайте, Вихорев.
Прежде чем Ремезов успел выстрелить, Ира схватила меня под мышки и швырнула в сторону грузового вагона. Я пролетел весь перрон и приземлился у паровоза, едва не разбив голову о рельсы. Сама же Ира тоже не осталась на месте — прыгнула ко мне и укрылась за вагоном. Ее способности поражали меня все больше и больше.
— Неплохая попытка… — произнес Ремезов, зачем-то отступая к глухой стене. — Жаль, не получилось. Еще увидимся!
Глава 17
Возвращаюсь в Москву
И вдруг, отдаваясь эхом во всех уголках склада, прозвучал громовой голос Брагина:
— Ни с места! Стреляем без предупреждения! Посмотрите по сторонам!
Несколько красноармейцев с автоматическими винтовками — дореволюционным изобретением конструктора Федорова, заняли все удобные места и держали диверсантов под прицелом.
— Бросайте оружие!
Все выполнили приказ. Загрохотали, падая на пол, карабины. Красноармейцы отвели обалдевших от неожиданности диверсантов в бытовку. Двое часовых встали у входа. Еще двое держали на мушке пленников — их оказалось семеро.
— Можете выходить, Вихорев! — приказал Брагин. — Вам ничего не угрожает. А где Ремезов?
Ира, казалось, только прикоснулась к стене в том месте, где пропал «полуполковник», и вдруг мягко и бесшумно распахнулась потайная дверь. Мы прочесали весь подземный ход, но Ремезов словно провалился в преисподнюю. От него остался только мой «Коровин», уныло валявшийся на бетонном полу. Я взял многострадальный пистолет и сунул обратно в кобуру. В следующий раз буду брать маузер, ходить с ним по городу и плевать на все! Эх, да кому вру? Себе? Лень будет таскать здоровую дуру.
— Однако, ты готова была ради меня получить пулю, — сказал я, глядя на Иру. Та строила мне влюбленные глазки. — А вот мне, судя по последним событиям, не помешал бы толковый личный телохранитель.
Я сказал это с откровенной издёвкой. Но Брагин, кажется, воспринял мои слова всерьез. Правда, для начала он предложил нам перейти в кабинет Ремезова — будет важный разговор не для посторонних ушей.
Брагин, как и подобает главарю нашей маленькой банды, занял кресло начальника аэродрома. Мы с Ирой довольствовались простыми стульями и приготовились внимательно слушать.
— Вы отлично подойдете, товарищ Кузнецова. Сдадите экзамены в ФЗУ, поедете на обучение сотрудников НКВД. Вы согласны?
— Я хочу летать, — упрямо возразила Ира.
— Одно другому не мешает. Значит, и в летную школу направим. На ускоренные курсы…
— Под моим руководством, — ввернул я.
Брагин едва заметно нахмурился:
— Не перебивайте, товарищ Вихорев. Не то я вас удалю с совещания.
Оказывается, у особиста тоже есть чувство юмора. Я думал, он полностью деревянный. Или стеклянный. Или оловянный. На выбор.
— Все, молчу, — я провел ребром ладони по горло, имитируя команду сигналиста. — Выключаю двигатель.
— Совсем краник перекрывать тоже ни к чему. Пусть на холостых работает. Так вы согласны, товарищ Кузнецова? Предупреждаю: работать придется много и упорно. Программа будет насыщенная.
— Конечно!
Ира, судя по ее виду, была как опоенная. Ну, или говоря по-другому, чувствовала себя точно в хорошем сне. Глаза ее сверкали от нескрываемой радости. Вот-вот она на меня набросится, скрутит голову набок и скажет, что так и было.
— Разрешите обратиться, товарищ премьер-майор, — я театрально вскинул руку к козырьку. — Как же так получилось? На важнейшем оборонном заводе враг создал целую шпионскую сеть, а никто ни сном ни духом?
— Мы давно подозревали: здесь что-то не чисто. Думаешь, тебя просто так послали в командировку?
— Как приманку? — «догадался» я. — Могли бы хотя бы предупредить. Или приказать.
— Именно как приманку. Не обижайтесь: вы не смогли бы вести себя естественно, если бы мы вам обо всем рассказали.
Наверное, мне следовало рассвирепеть. Выйти из себя. Возмущаться. Орать и смешно махать лапками. Но что проку от всего этого после драки? И я просто встал в позу городничего из финальной сцены гоголевского «Ревизора» — выпрямился столбом, развел руки, запрокинул голову, но не молчал полторы минуты, а произнес, обращаясь и к Брагину, и к небесам одновременно: