За столом мы не произнесли ни слова — только звенели ложками по тарелкам. Похоже, супруга не кормит Николай Николаевича — так он жадно набросился на еду. А может быть, у него просто нет времени.
— Это настоящий русский борщ! — не очень авторитетно заявил я, отставив пустую тарелку. — Не то, что американская еда — какая-то депрессивная курица с картошкой, обжаренной полосками.
— Картофель фри, — отозвался Поликарпов.
— Ага. Знаете, оказывается? — я налил всем чай.
— Еще бы. Алексей Васильевич, с вами хочет поговорить один человек.
— Кто же?
— Ведущий конструктор бомбового прицела. Изобретатель и просто творческий человек.
Я залпом допил горячий чай и поднялся:
— Пойду переодеваться. Нельзя заставлять ждать серьезных людей.
Как у любого «старого солдата», сборы у меня не заняли много времени. Через минуту я в брюках и новой, с иголочки, легкой куртке вернулся к Поликарпову. И он, и водитель, допивали чай. Мы тут же, не мешкая, выскочили на улицу и сели в автомобиль. Водитель завел мотор, поддал газу, и мы покатили по московским улицам.
Конструктор бомбовых прицелов ждал нас в цехе особого контроля. Он открыл лючок в брюхе «семерки» и самозабвенно орудовал внутри отверткой. Я мысленно возмутился: кто «левого» человека допустил до секретных разработок? С другой стороны, наверняка сотрудник подобного ранга прошел все необходимые проверки. Так что зря я гоню волну. Разумеется, после недавней шпионской истории я стал подозрительным, но не стоит на всех подряд навешивать ярлыки диверсантов.
Услышав нас, конструктор бросил свое занятие и обернулся. Я ожидал увидеть убеленного сединами старца или хотя бы мужчину средних лет в очках или пенсне, а он оказался щуплым, даже тщедушным молодым человеком немногим старше меня. В целом он с первого взгляда располагал к себе, но идиотская козлиная бородка на умном лице меня просто бесила. Хотелось содрать ее вместе с кожей. Вот так и прорезаются скрытые наклонности — шучу, конечно.
— Дмитрий Анатольевич Борин, — улыбаясь, представился конструктор. — Можно просто Дима.
Я протянул ему руку — сверху, сложив ладонь лодочкой.
— Алексей Васильевич Вихорев. Как хотите, так и называйте.
Борин ответил на рукопожатие и тут же перешел к делу.
— Значит, мы найдем общий язык. Вы говорите, бомбы не попали в цель?
— Вообще в стороне легли. На глаз я бы точнее их положил.
— Это хорошо. Даже отлично.
— Чего же тут хорошего? — я развел руками.
Но Борин меня не слушал. Он уже был на своей волне.
— Можете нарисовать примерный план падения бомб?
— Да запросто. Вот только все должно быть в отчете.
— Пока еще он придет с полигона… Помогите мне, Алексей. Пожалуйста.
Я кивнул, взял лист бумаги и нарисовал то, что видел сам. Борин удовлетворенно воскликнул:
— Ага! Сейчас подстроим!
Изобретатель, как мне показалось, наполовину скрылся в лючке — на самом деле туда с трудом влезала только его голова. Спустя пару минут он захлопнул створку, закрутил болты и объявил:
— Можно лететь, Александр.
— Алексей.
— О, извините. Задумался. Вы готовы?
— Летать я всегда готов, как пионер.
Поликарпов легонько тронул меня за плечо:
— Я смотрю, вы уже нашли общий язык. Переодевайтесь, Алексей Васильевич. Мы пока полетный лист оформим.
Разумеется, сначала я поднялся к Тамаре Тимофеевне и получил от нее одобрение. Только потом спустился в раздевалку и натянул летный комбинезон. К этому времени «семерку» выкатили из ангара. Я забрался в кабину и приступил к запуску.
— Ну-с, посмотрим, какого ты полета птица, — сказал я машине, убедившись, что меня никто не слышит. — В прошлый раз ты меня испытывала, теперь настал твой черед!
Я порулил к взлетной полосе. Мне пришлось подождать несколько минут, пока приземлится двухмоторный пассажирский самолет ПС-84 — лицензионная копия «Дугласа». Все-таки для массового производства выбрали вместительную, грузоподъемную, но медленную «Дакоту», а не скоростную «Сталь-7». Печально.
Мне дали разрешение на взлет. Это самая опасная часть полета — двигатели машины работают на пределе. Только посадка может быть сложнее, но не всегда и не для меня.
Я дал полный газ. Самолет разогнался до рекомендованной руководством скорости. Краем глаза я увидел Чкалова рядом с полосой — он грустно наблюдал за «семеркой». Великому летчику так и не дали полетать на реактивной машине. Он из пилота превратился в символ, в пример для других. Пропаганде от этого, конечно, хорошо, но вот самому Чкалову, думаю, не очень. Ему хотелось летать, а не выступать перед коллективами рабочих. Но хватит грустных мыслей! Теперь нужно думать только о полете, о задании.