— Трудное детство, железные игрушки?
— Я с Поволжья. Там голод был. Мы на составе с углем сюда доехали.
Я тут же пошел на попятную.
— Прости. Я не знал…
— Ничего, друг. Это быльем поросло.
Мы болтали еще несколько минут. Потом я вежливо попрощался и побрел на квартиру.
Глава 31
Опять ты, Вихорев!
На этот раз никто не горел желанием подкинуть меня до нужной мне точки. Но я и сам хотел пройтись, пусть и устал как сутулая собака. Солнце уже садилось, и дневная жара уступила место вечерней прохладе. Легкий ветерок шумел в кронах деревьев, приятно обдувал разгоряченное лицо и поднимал с земли едва заметные струйки пыли. Замечательное время для, скажем, палача. Ему, в отличие от жертвы, не только на казнь ехать, но и возвращаться обратно.
Встроенная в голову навигационная система привела меня на вокзал. К перрону прибывал пассажирский поезд — паровоз Су и десяток вагонов. Локомотив проплыл мимо меня и остановился у края платформы.
— Что шатаетесь, гражданин? Ждете кого? Предъявите документы!
Ко мне приближался милиционер в белой форме. Я оглядел себя: в летном комбинезоне и с пистолетом Коровина в кобуре я действительно выглядел подозрительно. Не хватало попасть в участок. Поэтому я сунул бдительному стражу под нос паспорт и летную книжку, и он, сверив мою физиономию с фотографией, мирно удалился.
Я прошел вдоль путей, перескочил через рельсы и побрел по широким улицам. Здесь, на Кубани, места не жалеют. У всех здоровенные огороды — целые усадьбы. В Москве такое мало кто может себе позволить. Только на окраине.
Почему-то мне пришла в голову странная мысль. Наша страна огромна. Широкие пространства, гигантские просторы, тысячи километров земли. А люди почему-то кучкуются в городах, где экономят каждый квадратный сантиметр. Не хотят заселять пустые места. Еще можно понять царские времена — тогда все принадлежало помещикам и капиталистам. Но сейчас, когда все принадлежит народу, что мешает переселяться из Москвы, скажем, в Сибирь или на Дальний Восток?
Да ладно Сибирь! Вокруг Москвы полно пустых мест, но люди живут в крохотных квартирках в столице, а не обживают, скажем, округу Талдома. Почему? Трудно сказать. Наверное, это не мое дело. Все-таки задача простого летчика — летать, а не решать государственные задачи. Хотя вот если посмотреть на Чкалова…
Так, за размышлениями, я понемногу добрел до своей временной квартиры — дома на улице Пугачева. Никто не встретил усталого путника, не предложил миску борща или тарелку картошки.
Я обошел все комнаты. Дом словно вымер: ни Ларисы, ни ее ребенка нигде не было видно. Тогда я ушел в спальню, снял комбинезон, повесил кобуру с «Коровиным» на спинку стула и лег в постель. Усталость тут же швырнула меня в сон.
Я проснулся то ли от предчувствия чего-то нехорошего, то ли от света люстры под потолком. На табуретке перед моей постелью, положив ногу на ногу, сидела Лариса во фривольной позе. Синее шелковое платье подчеркивало соблазнительные прелести. Но мне тут же стало не до них.
В руках ее был пистолет — «Вальтер ППК». Такой же, как и у «полуполковника» Ремезова. Целилась она мне в голову. Глаза сверкали ненавистью и злобой.
— Зачем? — воскликнул я, прекрасно понимая, что деваться мне некуда. Дернешься — и в моей бестолковке просверлят аккуратную дырочку.
— Думаешь, я — простая крестьянка? Я — жена казачьего атамана, убитого краснопузыми в Гражданскую войну…
Я окончательно перестал что-то понимать. Кроме одного: мне конец.
— А теперь, значит, работаешь на немцев? Тоже мне, союзники… Но зачем тебе убивать меня, простого летчика? На мое место придет другой, только и всего.
— Потому что ты слишком живуч. Как таракан, которого не берет ни одна отрава.Значит, я просто раздавлю тебя.
Очевидно, кураторы сообщили Ларисе о моих морских приключениях. Наверное, я увидел или узнал что-то важное, о чем сам не догадывался. И это стоило не только моей жизни — на нее врагу наплевать, но и раскрытия местной агентуры.
— Почему бы тогда не пристрелить меня спящего и не вести долгие беседы?
— Месть сладка, только когда враг знает, за что его убили. Думаешь, я откажу себе в удовольствии посмотреть на тебя перед смертью? Я тебя четвертую. Сначала прострелю плечо, потом — лодыжку. Потом — размещу пулю у тебя в бедре. И только потом разнесу голову.
Лицо Ларисы стало томным. Наверное, когда-то ее предки с удовольствием пороли крестьян на конюшне. До смерти. А потом занимались любовью рядом с остывающим телом…