Утром к нам без стука ввалился Борин.
— Я так и думал! — возмущенно воскликнул он, размахивая, точно флагом, каким-то листком. — Вы знаете, сколько времени?
— Счастливые часов не наблюдают, — продекламировал я.
— Да мне по барабану на ваши шашни! Половина двенадцатого уже!
— И что? — прищурилась Полина.
— Да ничего! Испытания кто за вас заканчивать будет? Пушкин Александр Сергеевич? Новый бомбардировщик готов, новый прицел тоже. Гридинский фигней мается под крылом «семерки». «Десятка» только что не бьет, как конь, носовой стойкой о полосу. Фернандо всё четыре раза проверил, я — восемь, наверное, а они тут дрыхнут. Поднимайтесь, лететь пора!
— Аргумент, — ответил я, дождавшись окончания тирады. — Дай нам только одеться…
— И позавтракать. В столовой тоже ждут. Голодный летчик — он как уж. Только ползать горазд. Полчаса вам на все… нет, сорок минут!
— Есть, товарищ командир! — я не удержался от откровенной издевки.
Борин покрутил пальцем у виска и оставил нас с Полиной вдвоем. Мы бросились одеваться. Теперь нам было не до любовных утех. Испытания продолжались. На этот раз, надеюсь, без дурацких шпионских историй.
Часть 3
Проект «Аврора». Глава 32. Гибель гиганта
Тот декабрьский день тридцать восьмого года я помню, как сейчас. Москву сковал двадцатиградусный мороз. Над улицами стояла туманная дымка. Прохожие, кутаясь в пальто и полушубки, спешили добежать до теплых домов и засесть у печки с чашкой горячего чая. Пар от дыхания мгновенно замерзал и оседал мелкими кристалликами льда.
На Ходынском аэродроме кипела работа — готовили к первому вылету поршневой истребитель И-180. На фоне белого безмолвия окрашенная в ярко-красный цвет нарядная машина выглядела средоточием тепла и радости. На лакированной обшивке поблескивали лучи негреющего солнца.
После успешных испытаний реактивных самолетов в И-180 не было смысла — в тени моей «десятки» он казался музейным экспонатом. На испытаниях настояли маршал Ворошилов и Валерий Чкалов. Вроде как маневр дополняет скорость — поршневые и реактивные истребители должны были действовать вместе. На мой взгляд, это было бесполезное расходование государственных денег. Ну да не мне судить.
У техников с самого начала что-то не заладилось: мотор не хотел запускаться. Только после нескольких регулировок он заработал без перебоев, четко и уверенно.
— Холодрыга, товарищ капитан, — сказал кто-то. — Жалюзи так и не поставили. Двигатель может заглохнуть. Переохлаждение — опасная штука.
— Да, холодрыга. И сурово, — уныло ответил Томашевич. — Лучше бы отложить вылет. Да разве ж Чкалова переспоришь?
Мне очень хотелось укрыться в теплом ангаре, у крыла «десятки», с которой возился Фернандо. Но я остался. Благо, зимний летный комбинезон и унты неплохо защищали от мороза. Техникам в телогрейках куда хуже. Бедолаги то и дело бегали греться в административный корпус.
Сам Чкалов — глыба советской авиации, не сидел на месте. Он вместе со старшим механиком осматривал самолет. Наконец великий летчик подошел к Томашевичу и отрапортовал:
— Комбриг Чкалов к вылету готов!
Томашевич сунул ему планшет с полетным заданием и «вечную ручку».
— Один круг, не больше! Очень прошу!
Поликарпов сказал бы «Христом Богом прошу», но главного конструктора на время отстранили от работы — он был против испытаний и отказывался выпустить в полет машину с недоработанным мотором. Шеф остался дома.
Ручка замерзла. Чкалову пришлось отогревать ее в ладонях. Наконец он черкнул свою подпись и пожал руку Томашевичу, а потом и мне.
— В следующем году полечу на реактивном! — уверенно заявил Чкалов. — Ну, будь, друг!
Почему-то язвить на эту тему мне совсем не хотелось. Слишком уж летчики суеверны.
— Удачи, командир!
Вместо техника я помог Чкалову забраться в кабину и пристегнуться.
— От винта! — пробасил знаменитый летчик.
— Есть от винта! — я отскочил от машины.
Взвыл стартер. Двигатель чихнул и зарычал. Несколько минут Чкалов ждал, пока прогреются агрегаты, потом дал газ для проверки магнето. Мотор взвыл и снова нудно заворчал. Техник выдернул за веревку колодки из-под колес. Чкалов показал мне большой палец и пошел на взлет. Колеса выбивали снежные облачка. Из выхлопных труб тянулся едва заметный дымок.