Истребитель оторвался от земли. Чкалов не убирал шасси, да он не мог бы этого сделать при всем желании: стойки законтрили на земле. Обычная практика для первого полета.
Чкалов набрал положенные шестьсот метров и описал круг над границей аэродрома — мотор было слышно даже со стоянки. Всё шло своим чередом. Без проблем и неприятностей. Казалось, можно выдохнуть.
Коккинаки, который кружил над аэродромом на У-2, покачал крыльями — вроде как Чкалов ему показал: всё в порядке.
Мы ждали, что истребитель вот-вот пойдет на посадку, но он неожиданно развернулся, поднялся на высоту не меньше километра и начал удаляться от аэродрома.
— Зачем? — простонал Томашевич, притопывая на месте то ли от мороза, то ли от волнения. — Кто просил? Вот разгильдяй! А еще депутат!
— Дисциплинированный летчик депутатом не станет, — ввернул я не к месту.
— Помолчи уж, Алексей! — Томашевич явно обозлился. — Тебя надо было вместо Чкалова отправить!
Ярко-красный самолет развернулся на обратный курс. Гул мотора стал нарастать и вдруг смолк совсем. И-180 резко пошел вниз и скрылся за покатыми крышами домов. Несмотря на лютый холод, все застыли неподвижно, словно превратившись в ледяные глыбы.
Несколько минут мы ждали: красный истребитель вот-вот появится над домами и приземлится — пусть и поперек полосы, пусть и снесет забор в конце пробега. Огромный опыт Чкалова чего-то да стоит. Но через несколько минут стало ясно: высоты все-таки не хватило. И-180 упал… нет, сел вынужденно. Лучше так.
В нас еще теплилась надежда, что выдающееся мастерство сохранило пусть не опытную машину, но самое главное: жизнь великого летчика. Увы, ожидание чуда оказалось тщетным.
Аэродромную «полуторку» никак не могли завести. Шофер отогревал двигатель паяльной лампой. Наконец он указал мне на «кривой стартер» — пусковую рукоятку, торчащую под решеткой радиатора. Я рванул ее раз, другой, третий. Мотор фыркнул, зачихал и наконец заработал. Рукоятку вырвало у меня из рук. Я едва успел отскочить — иначе мне сломало бы предплечье.
— Сильно, однако, — я хлопнул шофера по спине.
— А ты думал? Это тебе не ручки в кабине дергать, — отшутился водитель.
Томашевич взлетел в кабину. Техники запрыгнули в кузов. Я без приглашения заскочил вслед за ними. Никто меня не выгнал. Автомобиль взвыл и покатил по аэродрому, чуть подрагивая на стыках бетонных плит. Мороз уже никого не волновал.
На месте крушения нам открылась страшная, можно сказать, чудовищная картина. Нос истребителя смяло и разнесло в щепки от удара о кучу дров. Хвост вместе с кабиной отлетел в сторону, к двухэтажным домам. Ярко-красные, нарядные крылья выглядели нелепо и жутко на черно-белой картине, словно нарисованной карандашом. Жаль, но все это вовсе не нарисованное художником полотно.
Откуда-то появился старик в полушубке и шапке-ушанке.
— Летчика вашего увезли в Боткина. Побился сильно. Голова вся в крови — ужас. Не жилец он, помяни мое слово.
Томашевич, белый, точно снег вокруг, приказал нетвердым голосом. Нет, скорее, попросил:
— Вихорев. Алексей Васильевич… Возьми наш грузовик. Поезжай, пожалуйста, в больницу. Посмотри, как там Чкалов… А мы здесь пока разберемся.
Я вскочил в кабину «полуторки». Шофёр не глушил мотор. Мы рванули с места и, точно «скорая помощь» на вызов, помчались по Москве. Вот только нам пришлось быть похоронным катафалком.
Приехали мы уже когда над Москвой сгустились сумерки. Никто из нас в дороге не произнес ни единого слова. Только когда «полуторка» скрипнула у монументального трехэтажного здания — больницы имени Боткина, шофёр выкрикнул:
— Беги же! Не томи!
Я рванул сквозь массивные дубовые двери. Медсестра остановила меня.
— Куда? К кому?
— К Чкалову.
Все мои надежды разрушил доктор — седой, лысеющий мужчина средних лет. Он пересек коридор, подошел ко мне и торжественно, точно вестник старухи с косой, провозгласил:
— Чкалов Валерий Павлович скончался сегодня в шестнадцать часов сорок пять минут.
Жизнь великого летчика, настоящего гиганта авиации, трагически оборвалась. С этой печальной новостью я и поехал обратно к Томашевичу.
Когда «полуторка» остановилась, заместитель главного бросился мне навстречу.
— Всё. Конец. Умер Чкалов.
— И самолет разбит… — зачем-то заметил Томашевич.
Он, кажется, был не в себе. Да и мне хотелось рыдать. В голос.
— Да Бог с этим катафалком с крыльями! — я махнул рукой в сторону обломков истребителя. — Человек погиб. И какой!