Я закрыл за собой дверь и побрел на совещание.
Когда я вошел внутрь, то, признаюсь, немного растерялся. В кабинете Поликарпова — довольно просторном помещении, набралось народа как в трамвае в час пик. Механики, конструкторы, летчики, военные. От НКВД присутствовал, естественно, Василий Брагин. Кого же еще могла принести нелегкая?
В воздухе стояла такая дымовая завеса, что сквозь нее едва брезжил свет лампы, а от окна струились видимые солнечные лучи. Я немедленно закашлялся.
— Простудились, Алексей Васильевич? — участливо спросил Поликарпов. Он выглядел подавленным… нет, раздавленным, словно на него упал самолет «Максим Горький».
— Нет, задохнулся от табачных фимиазмов.
Я так и сказал: «фимиазмов».
— Да, вы правы. Здесь немного накурено.
— Какое там — «немного»? Дышать нечем!
Я подошел к окну и нахально открыл форточку.
— Простите, Алексей Васильевич. Забыл, что вы не курите. Присаживайтесь, начнем нашу скорбную миссию. Давайте почтим память Валерий Павловича минутой молчания.
Все встали и склонили головы. Наступила полная тишина, только с улицы доносился рокот авиационного мотора. Наконец Поликарпов сел и объявил совещание открытым.
Я не вслушивался в разговор ни тогда, когда он был спокойным, ни когда перешел в жаркий спор. Меня занимала другая мысль: куда исчез Томашевич и еще несколько известных личностей — например, директор опытного завода Усачев. Их точно не было в кабинете — во всяком случае, я не нашел их, сколько ни вглядывался в пелену табачного дыма. Может, они заняты расследованием катастрофы? Но пропустить совещание? Это немыслимо для людей такого ранга. Произошло что-то из ряда вон выходящее…
— Алексей Васильевич! Алексей Васильевич, очнитесь! Что вы можете сказать о произошедшем?
Голос Поликарпова вывел меня из ступора.
— Ничего. Коккинаки был в воздухе. Он расскажет больше меня.
— Не скромничайте, Алексей Васильевич. Мы ждем вашу версию.
Ну, сейчас я выдам…
— В гибели Чкалова виновен только один человек. И я могу назвать его фамилию, имя и отчество.
— Кто же он? — нетерпеливо воскликнул Поликарпов.
— Это сам Чкалов. Валерий Павлович. Он, вопреки полетному заданию, пошел на второй круг на не доведённом до ума самолете. Если бы он, как предписано инструкцией, приземлился после первого круга, то был бы сейчас жив и принимал поздравления по поводу успешного начала испытаний И-180. Я вчера утром сказал Томашевичу, что лучше бы полетел я… кстати, а где Дмитрий Людвигович?
Поликарпов насупился, точно черная туча. Никогда его таким не видел.
— Арестован, — наконец проговорил он. — Томашевич, Усачев и еще несколько человек арестованы. То, что Чкалов был… недисциплинирован, всем хорошо известно. Может, вы заметили что-то необычное по технической части?
— Нет, вроде все в порядке было… Есть у меня одно соображение. Диверсия! Враг снова нанес удар.
Краем глаза я заметил, что в глазах Брагина появился задорный блеск. Вот-вот воскликнет: «Правильно говоришь, дружище! Моя школа!» Но Брагин молчал как Мальчиш Кибальчиш на допросе у Главного Буржуина.
Зато Поликарпов покачал головой:
— Мне кажется, на вас плохо влияют новые знакомства. Везде шпионов видите, Алексей Васильевич.
— Обжегшись на молоке, будешь и на воду дуть. А на меня этого самого молока вылили, наверное, цистерну.
Поликарпов сгорбился и уткнулся носом в бумаги. Губы его дрогнули — вот-вот заплачет, зарыдает в голос: очевидно, он тяжело переживал и потерю Чкалова, и гибель моей несчастной жены. Но шеф взял себя в руки. Через минуту он поднял на меня взгляд ясных глаз и произнес:
— Понимаю вас, Алексей Васильевич. Виноват, простите. Давайте продолжим обсуждение.
Вновь начались жаркие дебаты. Спорили обо всем — от аномально холодной погоды и до особенностей двигателя М-88. Вместе с тем даже непрофессионалу было понятно: все эти не очень дружеские беседы ни к чему хорошему не приведут. Поэтому я улучил момент, встал и бочком выскользнул из кабинета. Наконец-то я могу глотнуть свежего воздуха!
От кислорода у меня закружилась голова. Через минуту я отдышался и побрел в отапливаемый ангар для экспериментальных машин. Среди железяк я чувствовал себя увереннее, чем среди людей.
Моя многострадальная «десятка» стояла на металлических козлах. Левая нога шасси была выпущена, правая — убрана. Тарахтел мотор установки наземного питания. В трубах и шлангах шипел сжатый воздух.
В кабине с унылой физиономией сидел Фернандо. На его смуглом лице отражались сосредоточенность и недоумение. Что-то, похоже, у него не ладилось.