А потом сама же, жалела его, скукожившегося, съежившегося от стыда, сидящего на краю родительской кровати.
И один-единственный раз, повысила на него, защищаясь, свой беззащитный тоненький голосок:
–Ну да, Алёша, недопредохранялась что-то, как-то я! А как мне?! Если: ты сам, всё время "заводишься" и меня "раскочегариваешь" так, что не нормальная интимная близость у нас с тобой, а прям, какая-то, забойная порнушка три икса!…
"Любаша, Любаша, убил я тебя! И ребёнка нашего – не ты, а я убил! Ты не виновата, прости её, Господи, прости, помилуй, она и здесь столько настрадалась, зачем же ещё и там? – плакал впервые с детства Алексей, зажав в левом кулаке нательный крестик и не отрывая взгляда от смеющегося, нежного, как русский подснежник, личика, – лучше бы я сейчас умер, и в ад, где мне самое место, лучше бы я умер, лучше бы я умер"…
––
–Спишь? – толкнул соседа локтем в бок дядя Коля.
–Угу, устал что-то, – встряхнулся Алексей Петрович, наблюдая как капитан, прижимая обе руки к сердцу, уговаривает-успокаивает стоящую рядом с машиной Варвару Николаевну(среднюю дочь дяди Коли), что, точно-точно, сам привезёт обоих понятых назад, точно-точно, быстро вернутся они, так и не "добившийся доверия"("тёть Варь, ну тёть Варь, ну можно мы ещё немножко погуляем, ну можно, ну можно?, мы точно не будем баловаться!, точно-точно!"), с видимым облегчением нырнул в салон машины и торопливо хлопнув дверью:
–Поехали скорей, пока она не передумала!
Рванул с места.
Рано выскочившая замуж, за работавшего в областной больнице электрика, перемывшая там, за свою трудовую деятельность, в перерывах между беременностями и родами, миллионы километров полов, сотни тысяч горшков и ещё много всего, Варвара Николаевна в свои восемьдесят, как говорится, не боялась "ни чёрта-ни бога".
Придя утром домой к отцу, и, не обнаружив его дома, узнав куда его "повели", она ворвалась в Пашкину квартиру, как сметающее всё на своём пути торнадо. Оттолкнув, как соломенный сноп, здоровенного детинушку, обложив крепким русским словцом приехавшего из областного управления, попытавшегося её остановить, здоровенного красномордого полковника, восхищённо засопевшего:
–Вот это женщина! Вот это я понимаю!
"Пришлёпнув как муху", попытавшуюся было встрять прокуроршу:
–Женщина, что, Вы, себе позволяете? Я сейчас наряд вызову…
–Ага! Вызови, вызови! И когда тебя подстрелят в следующий раз, тоже, наряд вызывай, чтобы они горшки из-под тебя!
–Тёть Варя! Простите! Простите, я не узнала…
Была успокоена, как ни странно, молоденькой, "соплюхой", которая схватив своими бледно-поганенькими ручками, натруженно-скрюченные руки "боевой старухи", оттащила её к своему "рабочему" месту и:
–Тётя Варя, я сама ему помогала одеться, – кивая на дядю Колю, перечисляя, что и как на нём надето, что – да, ингалятор взяли, таблетки тоже, да и те, и другие, носовых платков – два, и…
–Короче, внученька, под твою ответственность, – погрозила заскорузлым пальцем своему отцу, восхищённо похохатывающему:
–Ой, дура! Ох и дура, ты у меня, Варька!
Вышла из Пашкиной квартиры, провожаемая, поглаживаемая по спине, прокуроршей, с которой, ещё потом минут сорок шепталась в коридоре, и, которая за время разговора раза два или три принималась реветь, падая на необъятную тёти Варину грудь.
"Чудны дела Твои, Господи! – думал, покачиваясь вместе с машиной, Алексей Петрович, – ведь, казалось бы, собрались совершенно чужие друг другу люди, по такому страшному поводу"…
––
–Приехали, – доложил капитан, приткнувшись рядом с приехавшей ранее, служебной десяткой, помогая выбираться из машины дяде Коле и передавая его "в руки" Алексея Петровича, попросил, – пять минут погуляйте пока у входа, я сейчас. Не замёрзнете же? Потеплело вроде.
На улице действительно стало чудо – как хорошо: свежий, мягкий снег облепил всё вокруг, как сахарная вата держась даже там, где "по идее" не должен держаться. Чистый прохладный воздух хотелось есть ложками, как когда-то в детстве самодельное домашнее мороженое.
–Ладно, – кивнув согласился Алексей Петрович и неторопливо пошаркал вместе с дядей Колей, по похрустывающему малосольными огурчиками снегу, к щиту объявлений перед входом в райотдел…
"Вот те, здрасте, приехали," – тупо лупал глазами в подмокшую бумажку Алексей Петрович, – не может быть, да ну нет, точно он, тот мужик, который в несуществующий шестнадцатый трамвай тогда, пропал двенадцатого ноября две тысячи девятнадцатого, всех, кто что-либо знает о местонахождении," – оглянувшись на повеселевшего, бормочущего в трубку:
–Да, Жанна Валерьевна, понял, Жанна Валерьевна, хорошо, Жанна Валерьевна…