Город, который никогда не спит. Сегодня я не нарушаю правила, а следую за минивэном с женщиной за рулем и двумя детьми на заднем сиденье.
Когда девочка лет десяти со светлыми волосами оборачивается, мои пальцы впиваются в руль, едва не кроша его. Наши глаза с девчонкой пересекаются, и она испуганно что-то говорит матери, а я трясу головой, показалось... она просто похожа...
Вырываюсь вперед, оставляя счастливую мать с ее детьми позади.
Несколько миль и я выезжаю на магистраль, ведущую к новой свалке.
Я слышу сигналы автомобилей и другие режущие тишину звуки, а затем вижу выставку полицейских машин и одну… труповозку. Фургоны с репортерами стоят тут же. Эти стервятники уже слетелись. Они пытаются прорваться через заграждение и полицейскую ленту. Мой взгляд цепляется за эту ленту.
- А ты куда прешь, не видишь, закрыто?
Поднимаю взгляд на толстяка копа, и он, как и те черные парни этой ночью, сглатывает слюну и отступает на шаг. Мы так и стоим с ним под пронзительным ветром. Я молча смотрю и вижу, как в это холодное зимнее утро его лицо покрывается бисером пота. И с меня даже не надо снимать ошейник, чтобы отдать мне команду фас. Нет, я всегда готов наброситься и впиться зубами в шею. И сейчас, как никогда, мне требовался только малейший повод, чтобы напасть. А может, и он мне был не нужен, думаю я и делаю шаг вперед.
- Ник Кестер, - опять гнусавит голос, принадлежащий мужчине средних лет в штатском. Его красный нос разбух как у клоуна. Больные глаза выглядят сосредоточенными, взгляд карих глаз цепкий. А на лице трехдневная щетина.
Расслабляю тело и киваю.
- Пропусти его, Чарли.
Тот, с бисером пота на лице, отводит взгляд.
Мелькают фотовспышки, я кожей чувствую десятки взглядов – сверлящих, пронзительных, изучающих. Для копов, врачей, журналистов – для них всех это обычный рабочий день, а для меня это день, когда земля – нет, не остановилась, но точно замедлила свой бег.
Запах гнили, ржавчины, грязи, отбросов врывается в мой мозг, разъедая его как раковая опухоль. Под ногами скрежет металла и пластиковых бутылок. Мертвые крысы со вздувшимися животами, едкий запах яда. Мусорная свалка – одна из сотен в этом городе. Яркая картина того во что мы превратили наш мир.
Мысли иголками вонзаются в мой мозг, взгляд скачет...
- Здесь направо.
На горе мусора лежит обнаженный манекен с оторванной рукой, парик из светлых волос прикрывает его лицо. Спотыкаюсь, принимая в какую-то долю секунды эту куклу за Лиз.
- Сочувствую, - говорит коп.
"Мне плевать", - не говорю я этих слов. Но мне действительно плевать на эту толпу. Если был бы один шанс, даже надежда на шанс, я обменял бы все их жизни на одну единственную жизнь Лиз. Но проклятое осознание, что время не повернуть назад, что смерть необратима, не позволяет мне взывать даже к Сатане, чтобы совершить очередную сделку, к которым я так привык. Да и нечего мне предложить даже Сатане, свою душу я продал еще тридцать лет назад, когда впервые нажал на курок и пуля, разрывая кожный покров, заставила того мальчишку упасть замертво. А если что-то и осталось тогда от моей бессмертной души, я заключал слишком часто сделки с совестью, и она истончилась, оставив после себя только пустоту.
Ночью шел снег, но на свалке во многих местах он растаял, обнажая внутренности сваленных здесь отбросов. К утру похолодало, и вновь начавшийся сейчас снегопад оплакивал Лиз, лежащую в десяти метрах от изломанного манекена и дохлых, начавшихся разлагаться крыс.
Снег плачет за меня... спотыкаюсь и падаю в мусорные отходы лицом. Коп протягивает мне руку, а я боюсь посмотреть себе под ноги, боюсь не найти коряги, о которую споткнулся. Ноги не держат меня. Когда я поднимаю взгляд, коп смачно высмаркивается, все еще протягивая мне вторую руку.
- Криминалист провел первичный осмотр, но прикасаться к телу запрещено.
"Это моя дочь, а не тело". Нет, я не говорю этих слов вслух. Я ничего не говорю. Возможно, я никогда больше не заговорю.
- Вы сможете попрощаться с ней в морге.
Попрощаться? Я не хочу с ней прощаться. И хотя разумом я все понимаю, но все же я не верю, что никогда больше ее не увижу, никогда не услышу ее смех…
Опускаюсь на колени рядом с моей маленькой девочкой. Кто-то прикрыл ее тело, оставив обнаженной голову.
Я видел сотни убитых, изнасилованных, изломанных, брошенных в братские могилы. Я жил с этими чужими смертями. И мне они были почти безразличны.