Мужчины всегда хотели угодить ей. Не стал исключением и огромный черный носильщик, а также охранник, предложивший Леони проводить ее к выходу. Ей нравилось находиться в центре внимания, быть в центре торнадо – вокруг которого закручивается спираль. Я это ненавидел. Ненавидел, когда она при мне флиртовала с другими мужчинами. Но она любила мстить мне за каждую мою ошибку, за каждый отъезд, а затем участившиеся командировки.
Но в тот день она была счастлива. Тогда ей еще не за что было меня ненавидеть…
Мы познакомились с ней на какой-то идиотской вечеринки, где все курили марихуану. Я обратил внимание на ее рот и влюбился. У Леони всегда была живая мимика. Она поздно научилась говорить: у нее были проблемы с прикусом. В детстве она коверкала слова, поэтому стала проговаривать их про себя, – с возрастом это вошло в привычку. Леони часто шевелила губами, будто вела внутренний диалог или же повторяла беззвучно слова. И чем сильнее ее обуревали эмоции, тем сильнее шептали ее губы.
Мы съехались ровно через неделю после той вечеринки, и моя размеренная жизнь превратилась в бурный поток. Леони была фейерверком. Она ненавидела все обычное. Мы завтракали в обед, а ужинали в два часа ночи. Она могла сорваться с друзьями на выходные за город и позвонить мне, когда я был уже в бешенстве, натыкаясь на идиотское сообщение, что телефон отключен или находится вне зоны действия сети.
Мы были молоды, мы получали удовольствие от жизни, и мы не думали о гребаном будущем.
Нет, мы жили только настоящим.
В аэропорту Ниццы Леони потащила меня на смотровую площадку – наблюдать восход солнца. Я смотрел на солнце, вполуха слушал болтовню Леони и ловил себя на мысли, что я счастлив. Впервые за те годы, что я покинул дом, а затем дважды был вынужден бежать, полностью меняя свою жизнь, я был счастлив. На площадке кроме нас двоих никого не было, а ее рот как всегда двигался так сексуально, что я не удержался и поцеловал его...
Этот восход через маленькое решеточное окно – мой последний в жизни восход – напоминает мне солнце Франции, аэропорт «Ницца Лазурный берег», смотровую площадку и жадный секс. Тогда мы занимались сексом и смотрели на восход солнца…
Тощий Грен открывает дверь камеры. Чуть смущенно улыбается щербатым ртом, в руках он держит поднос.
- Твой обед, amigo.
У Грена мексиканские корни. Он часто использует испанские словечки, утверждая, что ненавидит английский язык.
Грен в принципе неплохой парень. Он долго не мог найти хорошо оплачиваемую работу и тут ему подвернулось место тюремного охранника. Он получает достаточно, чтобы тратить половину зарплаты на лечение больной сестры. Говорю же – хороший парень.
- Как Нина? Что говорит новый врач?
Это мой последний восход солнца, последний день среди живых. Я могу позволить себе быть вежливым и спросить, каково самочувствие двадцатилетней девушки у охранника, который работает в тюрьме только на месяц меньше, нежели я в ней сижу. Грен чуть мнется, он считает не корректным в последнюю нашу встречу рассказывать о своей сестре.
- Все в порядке, парень, - настал мой черед криво улыбаться, - мы ведь знали, этим все и кончится.
Да, я провел в этой тюрьме два, его мать, года. Мой адвокат подавал апелляцию в Верховный суд, он пытался добиться замены смертной казни через введение смертельной инъекции на пожизненное заключение. За мою жизнь боролись многие, но я всегда знал, чем все закончится. Мне никогда не везло.
Да, смеюсь я, как всегда, виноват случай и кто угодно, но только не я и мои решения. Сегодня, я могу позволить себе этот самообман. Главное, не вспоминать то, что привело меня в эти застенки. Два года я не позволял себе вспоминать, хотя прошлое возвращалось ко мне со снами, с кошмарами и с болью.
- Господь прощает раскаявшихся грешников.
Грен католик, он никогда не снимает цепочку с крестиком, посещает церковные мессы. Если бы не его вера в Бога, он был бы не просто хорошим, а отличным парнем. Но он католик. Мой отец был атеистом и ублюдком, он с легкостью бросил меня и мать. А я, я не верил в мистику и чудеса: никогда в своей жизни я не сталкивался с чудом. А если Грен прав, и этот Бог действительно существует, то я набил бы ему морду или выпустил бы пулю пятидесятого калибра в его голову за всю ту хрень, что он сотворил с моей жизнью… И это вновь была ложь. Хотя, чему удивляться, я всегда был хорошим лжецом. Но не Бог был виновен в моих бедах, а я сам.