Она снимает затемненные очки и как всегда криво улыбается. На ее пальце сверкает бриллиант, подаренный новым мужем. Порой я сожалею что не убил и его, хотя нет, я бы не смог так поступить с ней.
Ее лицо безупречно. Несколько маленьких морщин придают ее лицу живость, но вот в ее глазах нет того огня, который горел в них, когда мы купались в океане, омывающим Сан-Франциско, а потом гуляли по берегу в теплых свитерах и смотрели на Золотые ворота.
Это была моя вина, что ее глаза стали тускнее этого булыжника на ее руке. Я бы хотел стереть последние десять лет своей жизни и начать все сначала. Хотел, чтобы Леони смотрела на меня как на своего героя, а не чужака.
Мы сидим в метре друг от друга, а нас разделяет стол и непонимание, железо и обиды, боль и недоверие.
Я хочу провести рукой по ее щеке, очертить пальцами рот. Мы давно не смотрели в глаза друг друга, не отвлекаясь на ссоры и битье посуды.
Десять минут мы сидим в душной комнатушке, в которой не было кондиционера, – десять минут. И все эти минуты мы смотрим в глаза друг друга. Я наслаждаюсь этими мгновениями и вспоминаю поездку в Долину смерти. Вспоминаю ее фотографию у блуждающих камней в высохшем озере Рейстрэк-Плайя. Солнце золотило ее каштановые волосы с рыжими прядями. А я отгонял от этих волос какую-то крикливую птицу, которая налетала на Леони, приняв рыжие пряди за настоящее золото. Леони утверждала, что видит, как скользят камни, а я делал вид, что верю, хотя знал – это невозможно.
Пальцы Леони отбивают чечетку на столе, она хочет закурить, но это запрещено правилами. Когда мы съехались, я заставил ее бросить курить: ненавижу целовать женщин, пахнущих дымом. Но сейчас через алкогольный аромат духов Opium, я вдыхаю запах дорогих сигарет. И черт, мне больно от того, что, то немногое хорошее, что я сделал для нее – было напрасно. Я знаю, она специально выкурила пару сигарет, а может и пачку, прежде чем встретиться со мной.
Она все еще наказывает меня. Она не прощает. Порой Леони бывает мстительной стервой, но я люблю ее и такой.
Десять минут истекают. Я должен подняться со стула и отправиться в маленькую комнатушку, где мне введут инъекцию под взглядами праздничных зевак.
Что надо сказать женщине, когда идешь умирать?
- Позаботься о «Карле».
Вот я и сказал эти слова, перед распахнувшейся дверью, стоя спиной к Леони.
- Я разбила его к чертовой матери и сдала на свалку Тома.
Я улыбаюсь впервые за это утро, я знаю – Леони лжет. Ей не все равно.
- Звезды осветят нам путь, ты только меня дождись.
Это слова старой песни, мелодию которой барабанили по столу ее пальцы. Эти слова были вместо – прости, а также слов любви.
Я выхожу в коридор, ни разу не оглянувшись. Зачем? Я хочу, чтобы она была счастлива. Пусть не со мной, ведь я сам все испоганил, а с Эндрю. Даже если у него и дурацкое имя. И в то же время я знаю, что она никогда не будет счастлива с другим мужчиной. Нет, она принадлежит мне с той самой первой нашей ночи, когда мы курили марихуану и пили дешевое пиво.
«Звезды осветят нам путь, ты только меня дождись. Корабль умчит во мглу – последний прыжок во тьму. Венера меня манит, но ты держишь меня как магнит».
Мы были на концерте «Диких охотников» и сорвали голос, когда орали за солистом слова этой песни. Я никогда не был сентиментален, но сегодня нахлынули воспоминания, и только от одних я бегу.
Директор тюрьмы Джонсон, мой адвокат Ален Фред, еще несколько незнакомых мне лиц и пара охранников. Они все засуетились, когда я вошел.
Мне зачитывают приговор. Я смотрю на ботинки от Гуччи на ногах Джонсона. Киваю, когда ко мне обращаются.
- Черт, Ник, я сделал все, что в моих силах.
Хлопаю Алена по плечу, успокаиваю его, все нормально. Он отлично поработал.
Я и впрямь так думаю. Меня арестовали на месте преступления, я не пытался оправдаться. Нет, я сам подписал признание. Затем была экспертиза психиатра, который постановил — я здоров. Присяжные в зале суда были единогласны – виновен. Да и пресса широко освещало мое дело. Они настроили всех против меня.
Приготовления занимают некоторое время. Мой палач одет в белый халат и больничную маску, скрывающую лицо. Я не ищу его взгляд, зачем? Это довольно просто – ввести инъекцию. Я убивал на войне, я убивал, став наемником и видя лица своих противников. И я убивал невинных… Так, об этом я тоже не хочу вспоминать. Мое раскаяние ничего не изменит, прошлое мне, увы, не изменить.