По статистике мне остается от пяти до восемнадцати минут. Затем аутопсия. Они убивают меня ядом, но затем они вскроют мою грудную клетку, чтобы узнать причину смерти. Смешно, но я почему-то даже не улыбаюсь. И тем более я не смеюсь.
Два месяца назад меня навестил английский сноб, он хотел, чтобы я завещал свои органы их центру. Я послал его на хрен... Не хочу, чтобы после моей смерти кто-то ходил с моими почками или глазами. Эгоистично? Да! Ну я всегда был гребаным ублюдком, который пекся только о трех женщинах за всю свою жизнь. И две из них были мертвы. А третья замужем за парнем с дурацким именем Эндрю.
Из динамиков льется музыка, я не узнаю эту мелодию. Но похоже на классику. Паршивая музыка… я бы предпочел умереть под джаз Рея Чарльза или старину Элвиса. Старье, но мне нравится больше современной электронной музыки.
Какой-то тип пытается усадить Леони на стул. Я не слышу через стекло, но читаю по ее губам, как она посылает всех на х… Улыбаюсь. Моя девочка, чтобы она себе там ни придумала. Адвокат пытается ее успокоить. Давай друг, я-то помню, что, если ее завести – она превращается в крикливую бабу.
Ну же, посмотри на меня еще один раз. Веки тяжелеют. Умирать не больно. Мне спокойно, так спокойно, что я даже думаю – может оно и к лучшему. Хотя… Черт, тогда какого дьявола я корежился всю свою жизнь, выбираясь из всего того дерьма, в которое меня окунала жизнь. Неужели все это для того, чтобы подохнуть на зеленой кушетке в паршивой тюрьме? Заслужил ли я этой смерти? Да. У меня не было сомнений, но ее я заслужил и в восемнадцать лет, когда убил впервые, на войне. Нет, я не хочу сейчас думать о том пареньке. Он в прошлом, далеком прошлом. Да и я тогда ненамного был старше его. Глубоко вдыхаю, чтобы не поддаться панике. Но стоит мне освободить свое сознание от теней, которые преследуют меня всю жизнь, как я вновь вижу ее.
Она все-таки пришла – в тех рваных джинсах и в футболке, в кепке, натянутой на глаза. Она не поднимает взгляда, а я молча смотрю, как она качает головой.
- Лиз, - зову я ее.
Ее рука поднимается, чтобы снять бейсболку, я не дышу, мотая головой. Я боюсь увидеть ее лицо, оно и так преследует меня в кошмарах. Тот проклятый день я проживаю каждый новый день, каждый кошмар, каждый миг своего существования. И все же сейчас я жду.
- Лиз...
Моя Лиз со светлыми волосами, смешным вздернутым носом и ямочками на щеках. Моя девочка, которая всегда бежала ко мне, раскинув руки в стороны. Я подхватывал ее на руки и кружил, когда ей был годик и она смешно шлепала ногами, запутываясь в собственных конечностях. Я подхватывал ее на руки, когда ей было пять лет и она падала, цепляясь за ковер, корягу, камень, потому что бежала ко мне с улыбкой, обнажая беззубую улыбку с передними выпавшими молочными зубами. Я подхватывал ее на руки, забирая после школы, когда она после объятий заглядывала мне в глаза с немым вопросом – едем ли мы сегодня домой или Леони опять выставила меня, и нас ждет хибара за городом?
Я подхватывал ее на руки, когда она превратилась в маленькую женщину. А она вырывалась из моих объятий со словами: "Я взрослая, мне уже шестнадцать". Я только смеялся – маленькая женщина.
Я держу ее в объятиях в то утро, когда раздается звонок телефона и я еду на Карле на свалку за город. Я держу ее в объятиях, и она не пытается вырваться, изломанной куклой взирая на небо...
Она снимает свою бейсболку, я хочу зажмуриться, но не могу. С губ срывается вздох облегчения, смешанный с горечью – она выглядит точно так, как в тот день, когда я видел ее в последний раз живой. Она присаживается на каталку и смотрит на меня...
По моим венам стремится, отравляя, павулон и хлорид натрия. Но я смотрю в ее глаза цвета старого дуба.
- Лиз, ты пришла.
Она молчит, ее лицо меняется, теперь я могу узнать ее только по глазам.
Сожалею ли я? Да, я ненавижу себя за то, что с ней сделали. За то, что я позволил с ней сделать. Боюсь ли я смерти? Нет – во мне нет страха, только ненависть, гнев, ярость и море сожаления. Во мне бушует вулкан... хотя внешне я остаюсь спокойным. Слишком давно я привык играть чужую роль и держать эмоции под контролем.
Прости меня, Лиз, молча шепчу я, но ты только видение, галлюцинация, бред и воспоминание. Тебя нет, а Леони, вырывающаяся из рук моего адвоката и охраны, – настоящая. Слезы в ее глазах – настоящие. Она ловит мой взгляд и затихает. Хотя бы ты не уходи, я не хочу умирать в одиночестве, не хочу умирать…
Леони протягивает раскрытую ладонь и прикасается к стеклу, она похожа на грустного мима. На скульптуру, которую можно разбить на тысячи осколков. А может наоборот Эндрю собрал ее из тысячи осколков. Нет, я не хочу думать об этом мудаке, даже если он чертов мистер спаситель и святой.
Рот Леони начинает двигаться, и я улыбаюсь, люблю ее привычку проговаривать слова.
Мне не хватило смелости сказать ей в лицо, что мои чувства сильны так же, как в тот день, когда мы только съехались или занимались сексом в Ницце. Паршивое чувство, я хочу, чтобы она была счастлива и в то же время я хочу, чтобы она больше никого не полюбила. Плевать сколько будет у нее Джонов или Эндрю, будет ли она изменять или хранить им верность. Я хочу, чтобы она любила только меня, хочу, чтобы в чужих объятиях она представляла меня. Может, я эгоистичная сволочь, но я не хочу делить ее любовь с этим миром. Хочу, чтобы в ее сердце были только Лиз и я.
- Все будет хорошо.
Я борюсь со смертью, борюсь со своим телом и слипающимися глазами. Мои веки тяжелыми портьерами падают на глаза. Еще немного, молю я. Время смерти от пяти до двадцати минут. Так пусть мне повезет и у меня будут эти двадцать минут.
Мы ищем взгляд друг друга, всматриваемся, она желая запомнить, я продлить момент. Я вижу ее через пелену слипающихся век.
Вот и все – конец... Я не верю в загробную жизнь и переселение душ, я не верю, что увижу Леони и... Лиз. Но если бы у меня был один маленький шанс, всего один паршивый шанс. Я бы грыз землю и чужие глотки, что все исправить – я бы...я бы все...ис...п…равил...