…Михаил Михайлович, получив от Черткова победоносцевские инструкции, пожал плечами, поправил ремень и ушел пахать, выражая всем своим существом презрение: вот нет мне более забот, как читать дрянные богопротивные романы! В Петербурге образованное общество, возможно, гудело о новом Зола, но здесь, в усадьбе, в его мире, никакого Зола не было в помине. Когда приходили посетители, Чертков ревниво следил за разговорами, но Михаил Михайлович терпеливо отвечал: нет, не читал. Самому ему втайне было любопытно, что же там такого, в этом романе, но как его достать? Вот привез бы кто в Ясную, да так, чтоб нельзя было отказаться; накося выкуси, милый Владимир Григорьевич, — не виноват я, само приехало! Но гости все шли недогадливые и «Жерминаля» не привозили. Да и в общем бестолковые люди, беспорядочные.
Приезжали, к примеру, редактор «Русского богатства» Оболенский и художник Прянишников. Что ж они, о благочестии рассуждали, вы думаете? Нет, все то же: ах, «Анна Каренина»! До чего это глубоко, до чего верно!
— Вот сейчас должен был поневоле корректировать свою «Анну Каренину», — желчно сообщил им Михаил Михайлович, выделив могучим голосом, разумеется, «поневоле». Нынешний Золя написал всякой пошлости, а ты сиди корректируй, пошли, Господи, смирения. — И все время думал: и какой это дурной человек написал такую гадость!
(Если начистоту, то сказал он вовсе не «дурной человек», а другое слово.)
Они, конечно же:
— Да отчего же «гадость», Лев Николаевич! Да как же вы можете, Лев Николаевич!
— А как же не гадость? — с удовольствием спросил он. — Вот раз обратилась ко мне одна московская барыня, родственница моя, по поводу «Анны»: «Ах, как я вам благодарна, Лев Николаевич, — говорит мне. — Я всегда была самого дурного мнения о влиянии высшего света на молодых девушек! Я не хотела их вывозить до тех пор, пока они не установятся в своих взглядах и привычках. Но когда прочла ваш роман, я совершенно изменила свое мнение и хочу вывозить их нынешней зимой…» Ну, разве я не прав был, сказав, что этот роман написал очень дурной человек?!
Они: что вы, Лев Николаевич, это она не то что-то прочитала. Идиоты.
Упросил их гулять по саду, сказав, что погода уж больно хороша, а на самом деле потому, что в саду меньше вероятности, что кто-нибудь услышит. Завел беседу о европейских писателях, и, конечно, Оболенский заинтересовался его мнением о Зола.
— Я этого романиста более не читаю, — отчеканил Михаил Михайлович, заложив большие пальцы за ремень. — Он мне отвратителен. Начал я читать его «Нана» да, знаете, и дочитать не смог, до того она меня возмутила!
— А про углекопов, Лев Николаевич? — заступился Оболенский. — Смею вам сказать, очень социально значимый и интересный роман! Поверьте, со времен «Нана» Зола намного изменился в лучшую сторону.
— Горбатого могила исправит, — проворчал Михаил Михайлович. — Что же, Леонид Егорыч, коли вы так хвалите ваших углекопов, я, пожалуй, и прочел бы. Да ведь вы его с собой-то, верно, не захватили?
Тот, конечно, повинился, что не захватил.
— Значит, не прочитаю, — вздохнул Михаил Михайлович. — Да и то сказать, что Зола может сочинить хорошего? Нет, Леонид Егорыч, увольте. Углекопы не углекопы, а душа у вашего Зола темная.
Тут Оболенский впал в полное расстройство и ну себя корить: как же это я, говорит, не привез, правы вы, Лев Николаевич! Теперь, пожалуй, так и будете думать плохо о Зола и обо мне заодно!
Тут главная хитрость была — переменить тему разговора до возвращения в дом, а то как бы не услышали. Но этим искусством Михаил Михайлович овладел — уж будьте покойны.
А помог умница Кузминский, это уже в августе было. Как раз и Черткова не было в Ясной, а он заявляется, голубчик, и «Жерминаль» этот хваленый притаскивает: а что скажет по поводу нового романа Лев Николаевич? Как так «не читал»?! Так вот же, у меня как раз с собой. Михаил Михайлович поупирался для вида, а потом все ж таки уволок роман к себе; проглатывал торопливо, целыми страницами: ну, от «Нана»-то автор недалеко ушел, каждые двадцать страниц герои с девками падают то в рожь, то за сарай. Однако же и шахта сама, и поселок — все очень живо, талантливо описано, картинки так и встают перед глазами. Чтоб ему пусто было, бывшему графу.
— Ну, «Жерминаль» твой плох, — сказал он Кузминскому наутро. — Такая богатая тема — и обработана так плохо! Пропасть ненужного, ложного…
— А про аббата Ранвье? — уколол его Кузминский. — Я думаю, уж не читал ли он твое «В чем моя вера?»?
— Весьма возможно, — равнодушно отвечал Михаил Михайлович, тут же вскипая про себя: разумеется, читал, старый пересмешник! Ничего не понял, зато изобразил его каким-то религиозным фанатиком, да еще и католиком: тьфу! Хорошо хоть, не догадается никто.