— Ну хорошо, — пообещала тетя Сима. — Буду нема как рыба. А откуда у него ценная книга? От родителей, что ли, осталась?
— Вряд ли. Скорее, он ее, как бы это помягче… изъял. Ну то есть не передал государству.
— Вот глупости, — возмутилась тетя Сима. — Такой убежденный коммунист — и что-то утаил от государства? Скажи своим тамплиерам — могут даже не искать, только время зря потратят.
На подоконнике завибрировал Ольгин телефон — звонил СФ.
— Извини, я сейчас вернусь. — Она вышла в прихожую и только там ответила на вызов: — Ты где?
— Ну пути к тебе, — ответил он быстро. — Ты же еще у тети?
— Ну да, — обескураженно согласилась она. — Я же тебе писала. Но зачем…
— Оставайся там, я за тобой приеду, — перебил он. — Мы возвращаемся к Варваре.
— Ты нашел Митю? — спросила Ольга.
— Да, — устало сказал СФ. И, помолчав, добавил: — К сожалению, да.
— Эмиль! — донесся басовитый голос Александрин с первого этажа. К пятидесяти годам она стала властной и крикливой и лишь из природной сдержанности не предъявляла своих прав на него как на полную свою собственность. — Эмиль!.. Сходите кто-нибудь за господином Золя. Скоро обед, ему пора заканчивать литературные занятия. Он совершенно испортит себе зрение.
Лев Николаевич и сам уже отложил работу. Он стоял у окна, глядя на холмы — вот вид, который никогда не сможет ему наскучить, — и вслушиваясь в длинные гудки речных буксиров, проплывавших по Сене. В последнее время гудки эти, чередующиеся с громким азартным свистом паровозов, стали его раздражать. Да и сам он раздражал себя немало — толстый, вялый, болезненный, хоть в зеркало не смотрись. Оттого его то и дело одолевало беспричинное уныние, бороться с которым не было никакой возможности. Александрин его удрученного состояния не признавала и советовала ему обыкновенно выпить чаю да съесть пирожков. Уж она-то собой была вполне довольна, несмотря ни на полноту, ни на недомогания.
— Эмиль!
Проклятая одышка, думал Лев Николаевич, преодолевая крутые ступеньки. Я ведь даже не поднимаюсь по лестнице, а спускаюсь по ней, а запыхался, будто марафонец. А вместо награды на финише я услышу: «Вечно тебя не дозовешься, когда нужно».
— Вечно тебя не дозовешься, когда нужно, — завидев его, провозгласила Александрин с изрядной торжественностью. — Знакомьтесь, это господин Золя. С ним самим у вас не будет много хлопот. Но, к сожалению, к нему постоянно приезжают гости, а это всегда испорченные салфетки и скатерти. Эмиль, это Жанна Розеро, я наняла ее, чтобы следить за бельем.
Лев Николаевич мельком глянул и обомлел. Перед ним стояла юная Соня Берс — высокая, хрупкая, черноволосая, с длинной тонкой талией и нежным лицом. Всмотревшись, он понял, что общее сходство было, пожалуй, мнимым: лицо у Жанны было проще Сониного, волосы вились уж слишком буйно, нос был широковат. Но глаза, ее яркие черные глаза, были совершенно берсовские, с опасным огнем юного любопытства.
— Ну что ж ты застыл, — вздохнула Александрин. — Эмиль!
— Добрый день, мадемуазель, — спохватился Лев Николаевич. — Добро пожаловать в Медан. Сколько же вам лет? Восемнадцать?
— Двадцать один, — робко отвечала она. Голос у нее был низкий, как звуки виолончели: ничего общего со шмелиным басом Александрин.
— Вот и славно, — хлопнула в ладоши его жена. — Пойдемте, я покажу вам, где вы будете жить.
Он проводил ее завороженным взглядом и, лишь когда за ними захлопнулась дверь, пришел в себя. Перевел взгляд на отражение в зеркале, увидел себя беспристрастно, как бы ее глазами, и ужаснулся: толстый потный старик, борода всклокочена, волосы растрепаны, одет бог знает во что… раньше он и не замечал, как он отвратителен. Дамы их круга были с ним так приветливы, даже кокетливы — да не с ним, конечно, поправил он себя, а с его писательской славой и деньгами, — что Александрин не раз делала ему ревнивые замечания. То он слишком много времени уделял на банкете красавице госпоже Шарпантье — «да ведь она супруга моего издателя», отнекивался он, — то Жюли Доде как-то по-особенному на него смотрела. Пустое; ни одна женщина со времен его приезда во Францию не вызывала у него ни малейшего интереса, а ведь он перебывал в будуарах известнейших куртизанок Парижа. Да и о женщинах, оставшихся в России, он почти не вспоминал. Та безумная пора его жизни давно закончилась. Теперь он только пишет.
Пишет, строго повторил себе Лев Николаевич. Прислушиваться к сердцу он в этот раз не рискнул, подозревая, что ответ ему не понравится.