— Господин Золя, а «Нана»…
Господь всемогущий, когда же они забудут о «Нана»?!
— … на самом деле существовала?
— Разумеется, — строго отвечал он (бедная, бедная Александрин!). — Я знаком со всеми куртизанками Парижа, это удивительнейшие создания, знающие все тайны человеческой души. Например, молодые куртизанки румянят себе мочки ушей…
То-то, верно, развлекаются агенты обер-прокурора Синода, вынужденные по долгу службы читать всю эту чушь.
Только один раз он запнулся — когда его спросили… его спросили:
— Как вы относитесь к России, господин Золя?
— Я… — Они еще могут спрашивать! — Я очень благодарен своему покойному приятелю господину Тургеневу за то, что он устроил мне сотрудничество с русским журналом, — отвечал он ровным голосом. — Ни одно издание не принимало меня, я умирал с голоду, в меня бросали грязью со всех сторон. В это тяжелейшее время Россия вернула мне веру в себя, предоставив мне трибуну и публику, самую образованную и отзывчивую.
Поль Алексис был доверчив. Стоило ему услышать сагу о воробьях, глаза его загорелись шальным мальчишеским огнем и он предложил Золя повторить этот опыт — сделать силки и изловить в них хоть кого-нибудь. Лев Николаевич с достоинством отвечал, что ему слишком тяжело вспоминать об этом периоде своей жизни и его дорогой друг Алексис может сколько угодно ловить птиц на крышах Парижа, но он участия в этом принимать не станет. Тот не обиделся, но о результатах своего эксперимента умалчивал с самым таинственным видом.
При этом Алексис водил тесное знакомство с доброй половиной парижских социалистов. За три года до приезда Льва Николаевича во Францию его даже арестовывали, приняв за коммунара, и хотели заключить в тюрьму, но вездесущие Тургенев с Флобером, коего Алексис был большой почитатель, успели вмешаться и тут, повесив собственное анонимное покровительство на несуществующего Золя. («Какой из него коммунар, — брюзжал Флобер. — Просто такой же идиот, как все натуралисты».) Благодарный Алексис был готов для Золя на все. Когда Лев Николаевич писал «Землю», он устроил ему приглашение на собрание секции рабочей партии и познакомил с Гедом, одним из первых марксистов во Франции. Столь горячей симпатии, как у Поля, у Льва Николаевича Гед не вызвал, но он был честен, горяч, увлечен. Хороший будет персонаж для романа, решил Лев Николаевич. Только, конечно, Гедом его звать не следует; пусть будет, например, Меж.
Теперь же Алексис явился, румяный и оживленный, с тем, что в ближайшем будущем собирается жениться на некой Мари. Лев Николаевич вслух горячо одобрил эту затею, про себя отметив, что будущая госпожа Алексис должна обладать характером поистине ангельски терпеливым, поскольку в мужья ей достанется жуир и бабник не хуже Стивы Облонского.
— Да! — вдохновенно повествовал тем временем объект его размышлений. — Она так прекрасна и нежна, что я сгораю от нетерпения, и ваше одобрение очень много значит для меня. — Лев Николаевич благосклонно покивал, но тут мимо прошла Жанна, и тон счастливого жениха моментально изменился: — У вас новая служанка? Миленькая.
— Жанна занимается бельем, — холодно отвечал Лев Николаевич. — Она из Парижа. Александрин просила меня взять ее с собой в Руай ан, поскольку ей трудно обходиться без прислуги.
— Так она еще и трудолюбива? — ухмыльнулся Алексис. — Как знать, может быть, я слишком тороплюсь с женитьбой?.. Но вы что-то хмуритесь, дорогой мэтр. Прошу, не воспринимайте мои слова всерьез. Я знаю, вы ярый семьянин, но не всем, увы, дарована от природы такая добродетельность! Ладно, для вас я готов на жертвы: и пальцем не трону вашей служанки, сколь бы прелестна она ни была.
— Вы слишком несерьезны, — буркнул Лев Николаевич, еще минуту назад готовый броситься на лучшего друга с кулаками.
— Что поделать, — развел руками Алексис. — Верно, поздно браться за мое перевоспитание… Госпожа Золя сказала, будто вы теперь ездите на велосипеде?
— Да, и вам рекомендую. Превосходное физическое упражнение, — процедил Лев Николаевич, все еще недовольный.
— Глядя на то, как вы помолодели и постройнели, я готов в это поверить. Неужто все дело в велосипеде?
— Определенно. — Голосом Лев Николаевич поставил решительную точку в опасной дискуссии. — Определенно, в велосипеде.