Быть может, «самым знаменитым произведением» Алексиса оказалась его телеграмма критику Жюлю Юрэ, который в 1891 г. обратился к литераторам со своей известной анкетой по поводу судеб натурализма. Алексис телеграфировал Юрэ: «Натурализм не умер. Подробности письмом».
Рачковский, новый шеф заграничной агентуры в Париже, Константину Петровичу не понравился сразу. Был он человек нечистый и безыдейный и до отвращения напоминал покойного Головина. Вроде бы между этими двумя мало было общего. Головин получил должность в канцелярии, продвигаясь вверх по чиновничьей лестнице, как тысячи других амбициозных молодых людей и до него, и после. Рачковского взяли на компромате, на связях с революционерами, — на первом же допросе этот господин с энтузиазмом сообщил, что всю жизнь мечтал работать в агентуре, чем несказанно удивил собственных дознавателей, не привыкших к такой, прости господи, гибкости. На Рачковского не давили, его не уговаривали — он действительно вызвался работать на полицию сам. Всего за шесть лет он достиг на новом поприще таких ошеломительных успехов, что ему доверили всю внешнюю разведку Российской империи. Как будто этому господину в принципе можно было доверять, морщась, думал Константин Петрович. Очевидно, корни успеха Рачковского крылись ровно в отсутствии у него каких бы то ни было принципов, совести и морали.
Головин был гением пропаганды. Рачковский был гением провокаций. Общего мало.
Но то ли глазки у нового шефа заграничной разведки так же нехорошо бегали влево-вправо, то ли вот это глумливое выражение лица, вызывавшее у Константина Петровича почти физическую брезгливость, — для него эти двое были похожи как близнецы.
Приходилось терпеть.
— Вы будете жить в Париже, — произнес Константин Петрович скучным голосом, лишь бы что-нибудь сказать.
— Точно так, — радостно согласился Рачковский. — Как вам известно, штаб заграничной разведки находится именно там. Хотя революционеры сейчас в основном бегут в Женеву и Лондон, и мне представляется разумным…
— Свои соображения вам следует докладывать не мне, а главе Департамента полиции, — перебил его Константин Петрович. — А я буду получать копии ваших отчетов о положении дел в революционной среде за границей. Если меня заинтересует какой-либо вопрос, находящийся в вашем ведении, вы незамедлительно узнаете об этом из моих ответных писем. Но у меня будет к вам еще одно секретное поручение. В Париже проживает человек, находящийся под негласным надзором…
— Кто вас интересует? — с нехорошей лакейской интонацией уточнил Рачковский. — У меня есть списочек наших эмигрантов, извольте взглянуть…
— Благодарю, список эмигрантов меня не интересует, — процедил Константин Петрович, сдерживаясь из последних сил. — Этот человек — француз. Эмиль Зола, известный писатель. Читали?
— Нет. А стоит?
— Не думаю, — дернул плечом Константин Петрович. — Длинно, скучно и к делу отношения не имеет.
— Понял, — кивнул Рачковский, хотя что он мог понять?
— Отчеты о деятельности Зола вы будете присылать лично мне. По неофициальным каналам, разумеется. Главное, что меня интересует, — его связи с социалистами и более всего — его связи с Россией. — Рачковский продолжал кивать как заведенный. — И еще одно. Если в ответном письме либо в телеграмме вы получите от меня фразу — какую-нибудь кодовую фразу, сейчас придумаем… ну допустим, attends ton tour[11], да… так вот, вы будете считать ее приказом сделать так, чтобы этого человека не стало. По любой правдоподобной причине.