— Швеей или прачкой? — Он мысленно представил себе Жанну-Жервезу с тюком грязного белья. — Но… это же очень тяжелая работа, а платить тебе будут гроши!
— Может быть, меня возьмут в другую семью, если я получу хорошие рекомендации.
— Ты получишь какие захочешь рекомендации, но… Жанна, другая семья! Как же я смогу видеться с тобой?
— Нам не стоит видеться, мой любимый. Мы все равно никогда не будем вместе. Лучше постарайся забыть обо мне.
— Разве я смогу забыть? — безнадежно спросил он. — Ты единственное, чем я живу. Да, я не могу оставить Александрин, потому что она не может работать и у нее нет родных; оставшись одна, она скатится в нищету. Но отказаться от тебя — это все равно что покончить с собой. Я не смогу писать… я вообще ничего не смогу! А что, если я найду тебе дом в Париже? Сможешь работать, если захочешь, но по меньшей мере это не будет труд ради выживания.
— Поступить к тебе на содержание? — нахмурилась Жанна. — Но ведь это будет означать, что я…
— Да ничего это не будет означать! — возразил он с досадой. — Все будет как раньше: будем гулять, кататься на велосипедах, ходить в кондитерские завтракать… прошу тебя, Жанна! Могу я нанять тебя… хотя бы компаньонкой?
— Я бы ходила с тобой гулять, даже если бы работала прачкой. Совсем не нужно для этого меня нанимать.
— Что ни скажешь, все не так, — рассмеялся Лев Николаевич и сгреб ее в охапку. — А я купил тебе подарок: хотел отдать, да не успел.
— Подарок? Мне? — переспросила она недоверчиво. Лицо у нее сделалось совсем детское.
— Да, на память о Руай ане и… обо всем.
Жанна застыла, глядя на маленькие золотые часики, купленные им тайком в руай анской лавке. Видно было, что она не в силах даже взять их в руки.
— Я спросил, который час, а ты ответила, что у тебя нет часов. Помнишь?
— Они такие красивые, — прошептала Жанна. — Господи, они, наверно, дороже всего, что на мне надето…
— Досадное упущение, — с притворной серьезностью признал Лев Николаевич. — Но его несложно исправить, верно?
Дом для Жанны он нашел неожиданно быстро — по рю Сен-Лазар, окнами в сад: глядя на частокол облетевших кустов, похожих на диковинных гигантских ежей, на рыжеватую землю в каплях дождя, Лев Николаевич воображал, как хорошо будет здесь весной, когда дом наполнится запахами сирени и акции и, как королева цветов, пройдет по саду невесомая Жанна, на ходу убирая от лица темную прядь.
Она выбрала простую деревянную мебель и украсила стены лишь фотографиями, которые он для нее напечатал. Она говорила, что на них кажется себе красивее, чем в зеркале.
— Ты красива даже на этих ужасных снимках, — рассмеялся он, услышав это впервые. — Но как бы мне хотелось запечатлеть тебя такой, какой я тебя вижу! Этот фотоаппарат не передает ни мысли моей, ни чувства. Эх, кабы Сезанн не рассорился со мной…
— А из-за чего вы поссорились?
— Он увидел себя в моем романе, и увиденное ему не понравилось. Да бог с ним! Поедем лучше кататься.
Когда бы он ни пришел, Жанна всегда читала, пела или шила. Он вел ее гулять, показывал ей «Мерлитон» и «Ша Нуар», кормил пирожными. Им встречались его знакомые — ему было все равно.
Весной он устроил для Жанны поездку в Трувиль. Сперва для видимости предложил ехать Александрин, зная, что она откажется: поезд, потом пароход, портовый город, промозглая мартовская погода. Жанна тоже на удивление заколебалась, но тут уж он был настойчив. Самому ему погода была безразлична: рядом с Жанной даже холодный дождь и неласковый морской ветер становились романтичными, словно из пиратской саги. Ей, однако же, нездоровилось: в поезде до Гавра она жаловалась, что ее качает, а когда им подали завтрак в пустом зале ресторана «Гранд-отель», ни к чему не притронулась, сидела прямая и грустная, задумчиво помешивая сахар в чашечке с чаем — в одну сторону, потом в противоположную.
— Если хочешь, мы можем вернуться в Париж, — предложил он, вглядываясь в ее лицо. — Или вызовем доктора здесь. Хочешь?
— Я не больна, — покачала головой Жанна. — У меня будет ребенок, Эмиль.
— Ребенок? — переспросил он ошеломленно. — Но… Жанна, правда?! Это же чудесно!
Ее лицо посветлело.
— Я думала, ты будешь против.
— Я?! — изумился Лев Николаевич. — Почему?!
— У тебя же нет детей. Я думала, возможно, ты просто их не любишь. Ну… не хочешь, чтобы они у тебя были.
Лев Николаевич осекся. Перед глазами всплыли лица Серёжи, Тани, Ильи, Лёли, Маши. Пети, толстенького и веселого, умершего совсем маленьким. Вари, ее жизнь тоже была недолгой. Андрюши, младшего. «У тебя же нет детей»… Теперь нет, давно уж нет. Воспитываются правительственным богомольцем. Старшие совершенно взрослые, может быть, уже и собственных детей растят…