Ему захотелось рассказать Жанне правду о себе — кому как не ей, самому близкому человеку на свете? Но он пересилил себя. Ей и так нелегко. Сейчас она думает, что делит его только с Александрин, некрасивой, немолодой и явно нелюбимой женой. Что будет, если Жанна узнает, что была и еще одна жена, и дети, и дом? Не осудит ли она сытого, ухоженного господина в перчатках и пенсне, подарившего ей золотые часики, если он окажется беглым русским социалистом, оставившим первую семью на произвол судьбы? И потом… она может узнать, сколько лет графу Толстому — не сорок восемь, а почти шестьдесят… нет, ни за что на свете. Никогда она не узнает правды.
— Ты не рад, — со вздохом заключила Жанна. — У тебя такое лицо…
— Что ты! — Он бросился ее утешать со всей горячностью, на какую только был способен. — Что ты, Жанна! Твои слова пробудили во мне печальные воспоминания, но ты — ты приносишь мне одно только счастье, поверь мне! Я люблю детей и всегда… хотел, чтобы они у меня были, — закончил он. — Так когда ты должна родить?
— В сентябре.
Александрин ни о чем не подозревала. Она была занята выбором нового парижского дома — в конце концов, остановились на рю Брюссель — и его обустройством по своему вкусу: нагромождением бессмысленно роскошной мебели, милого ее сердцу надушенного полотна белых и голубых тонов и дорогих безделушек, истинное назначение которых Лев Николаевич усматривал в том, чтобы воспитывать в прислуге трудолюбие. У него в кабинете появился преогромный стол в стиле Людовика XIII, призванный демонстрировать величие писательского таланта господина Золя, а вокруг выстроились неизбежные подсвечники, кинжалы, веера и статуэтки. Сам господин Золя выторговал себе лишь темную комнатку для печати фотографий. Ему удавались пейзажи, улицы, зарисовки; гости льстили ему, восхищаясь удачно пойманными сюжетами, как он сам когда-то восхищался фотографиями Бийо. О том, что на свете существуют одышка и головокружение, он не вспоминал уже год.
Он ведь не хотел писать ничего художественного. Может, Зола, сбежавший от Бога во Францию и поклоняющийся ныне одной лишь науке, и находил в сочинении небылиц извращенное удовольствие, но Михаил Михайлович теперь не видел в литературе ни чистоты, ни правды. Оказалось, она была лишь пошлым развлечением, отвлекающим человека от главного, — как балы, катки и театры. Конфеты сладкие, но от них воспаляется желудок. Стихи, сонаты и картины тоже сладкие, но от них воспаляется мозг.
Это Соня настаивала, что публика ждет именно художественное и за это хорошо заплатят издательства, а детям нужны деньги, и надо на прислугу, и на учителей, и дальше еще что-то в том же духе. Слова сливались в бесконечное жужжание, оно заползало ему в уши и вызывало невыносимую головную боль, и он закрывал уши ладонями, а Соня от этого злилась еще больше и опять говорила, говорила…
Он ведь сделал, как она хотела! Ему-то самому не нужны были ни наряды, ни имения, ни коляски с лошадьми! Он-то ясно теперь понимал, почему у социалистов ничего никогда не выйдет: они хотят всех сделать богатыми, а спасти человечество можно, только если сделать всех равнодушными к богатству. Не бедными — необязательно, — просто равнодушными. Если что и губит людей, помимо похоти, так только бесконечная жадность.
Но он пошел у жены на поводу. И поскольку отчаянно не хотел писать о себе, взялся за дневники своего предшественника времен его молодости. Почитал, подумал и написал художественное. И что бы вы думали? Разумеется, едва только ознакомившись с его новой повестью, она ее возненавидела.
От негодования она не могла уже даже кричать, шипела как змея:
— Ну пусть ты меня не любишь, ты живешь тут тринадцать лет по заданию своего драгоценного Победоносцева и только пользуешься мной. Но как ты посмел унизить меня, заявив на весь свет, что и он меня не любил?!
Все это было несправедливо и зло. Нет, он-то как раз любил ее — как умел, и уж, во всяком случае, не изменял ей. Нет, Победоносцев был ему никакой не «драгоценный»; хоть Михаил Михайлович и стал тем, кем стал, благодаря Победоносцеву, но вера у них была разная и устремления их были несовместны меж собою. Когда-то давно они помогли друг другу, но с тех пор расходились все дальше и дальше. И про «пользуюсь» было несправедливо — а она им разве не пользовалась? Но он лишь пожал плечами: