— Да это же не я написал, а твой первый муж. — И указал ей место в дневнике. — Вот, гляди: «Любви нет, есть плотская потребность сообщения и разумная потребность в подруге жизни». Соня, это слова бездуховного, погибающего человека, и если кто и любит тебя…
«…так это я», — хотел закончить он, но она выхватила у него заветные тетрадки и прижала к груди.
— Это ложь. — «Шшш», услышал он снова. — Ты больше не коснешься его дневников!
— А ты моих, — буркнул он.
Для нее непереносимо было, что сбежавший муж ее не любил, а только хотел обладать ею и что денег не хватало на бесконечные развлечения. А для него непереносимо было, что никто здесь не искал Бога и не хотел правды.
И он перестал с ней разговаривать. Вроде бы они все еще жили в одном доме, садились вместе за обеденный стол, принимали гостей, ложились в одну постель, но он не говорил с нею больше, ибо слушать по кругу одно и то же — о любви, о деньгах, о любви к деньгам — было невыносимо.
Графские дети, не стесняясь, делили при нем дома и земли, будто он был уже покойник. Соня отбивала у цензуры «Крейцерову сонату» с отчаянием спартанца у Фермопил, была даже на аудиенции у государя — как бы отвратительно ей ни было содержание повести, любовь к деньгам взяла верх и на этот раз. Посетителей его она звала «темными», друзей — «фальшивыми». Критиковала его вегетарианскую еду (а разве было в этом что-то плохое или смешное? он всего лишь желал не есть скоромного) и откровенно радовалась, когда с непривычки ему становилось плохо. Где же тут была любовь или доброта?
Он же давным-давно договорился с ней по справедливости: сочинения ее прежнего мужа принадлежат ей и его детям. То же, что создано самим Михаилом Михайловичем («Анна Каренина» продолжала выходить уже после отъезда графа, годом раздела на «до» и «после» они совместно избрали 1881-й), принадлежит ему, и он имеет полное право разрешить издавать свои произведения всем желающим бесплатно. Но старые творения графа уже не приносили былого дохода, читатели ждали чего-то нового. Иначе говоря, «Крейцерову сонату».
Но ведь он написал ее для всех. Она принадлежала всем.
А готовилось как раз собрание его сочинений, и он решил объявить об этом, написать в газеты: XII и XIII тома, с последними произведениями, разрешаю издавать всем. Сказать об этом лично Соне он так и не решился, дотянул до ее отъезда в Москву и отправил письмом.
— Делай как хочешь, — холодно отвечала она, и после того они снова не разговаривали почти сутки.
Ах, «как хочу», разозлился он и отказался ехать в клятую Москву; тогда она явилась к нему лично, но лишь чтобы напомнить, что проживание их в Москве несколько месяцев в году было распоряжением известного лица и не в его власти это распоряжение отменить.
— То было десять лет назад, — отрезал он. — Теперь же учение мое популярно, и поток посетителей в Ясную Поляну ничуть не меньше, чем в Хамовники. Не думаю, что известное лицо будет сильно противиться моему пребыванию здесь. Но если угодно, я напишу ему.
По ее лицу он понял, что попал в больное место. Скорее всего, она уже обсуждала этот вопрос с Победоносцевым в одну из своих поездок в Петербург и тот сказал ей то же самое — но она об этом, конечно, умолчала.
— Такой праведник, а думает о себе одном — как Москвы не любит и как ему там неприятно. А Таня? А Лёва?
— Ты уже испортила и Таню, и Лёву, и остальных, и более всего — деньгами! Большей глупости и жадности…
— Большего тщеславия и самомнения, ты имеешь в виду!
— Уйди! — заорал он наконец так, что слышно было, наверно, даже снаружи; и она выбежала вон, и ее не было долго, до самого вечера, да он ее и не искал; а потом к чаю вдруг объявилась, в измятой одежде, в каких-то листьях и иголках, будто валялась на земле (а может статься, и впрямь валялась?), и, когда все разошлись, объявила ему, что жить с ним как жена больше не будет.
— Рад это слышать, — отвечал Михаил Михайлович, не поверивший ей ни на минуту. — Я только этого и желаю.
И понял по ее лицу, что и она ни на минуту не поверила ему.
13. Воспитание чувств
— Шуховская башня? — переспросил СФ, морща свой безупречно интеллектуальный лоб. Выражение его глаз, как обычно, терялось за плотной данхилловской дымовой завесой, однако скептическая интонация в голосе говорила сама за себя.
Было в его недоверии что-то чертовски обидное. Вот ведь сидит теперь и кривится, как принцесса после ночи на горошине, а сам столько усилий приложил, чтобы найти свое драгоценное письмо! Даже уткой ее кормил. И на бронетранспортере своем катал. И вообще.