Когда она успела? Что она наговорила Жанне?! «Я сделал все, чтобы помешать ей прийти к тебе. Я очень несчастен. Не отчаивайся». Вот и все, что он мог написать Жанне, — жалкие слова самооправдания и утешения. Нужны ли они ей, и без того ошеломленной своей беззащитностью, одной, с двумя детьми, в милом когда-то, опороченном гнезде? Дениз и Жак, верно, испугались чужой безумной большой женщины, ворвавшейся к ним с бранью, злой старухи с горящими глазами и растрепанными тонкими волосами; как теперь заставить их поверить, что мир будет к ним добр?
Он прибежал к ним, как только Сеар смог прийти на рю Брюссель, чтобы побыть с Александрин. Ему в глаза бросился секретер, разоренный фурией, которую он, безумец, счел когда-то практичной и сдержанной: замки вырваны с мясом, полки выворочены одна над другой.
Она сожгла все твои письма, сказала Жанна. Дениз жалась к ней и глядела испуганно. Жанна не плакала, двигалась прямо, бледная и спокойная, накрывала на стол, качала Жака. Было как-то необычно тихо, и он не сразу понял, что не так: она не пела больше.
— Ходил туда? — встретила его Александрин. — Можешь быть доволен: я оставляю тебя, уезжаю.
— Куда? — устало спросил Лев Николаевич. — На что ты будешь жить?
— Не знаю. У меня так давно не было работы… конечно, это позор, и все прежние знакомые будут смеяться, но не могу же я остаться с тобой, как уговаривает Сеар! — Она будто уговаривала сама себя. — Я хочу развод.
— Развода не будет, — покачал головой Лев Николаевич. После того, что он увидел у Жанны, он понял, что недооценивал Александрин: в бешенстве она была способна на что угодно, просто раньше он не давал ей повода для бешенства. Если она останется одна и не будет иметь средств к существованию, месть ему и Жанне станет главным делом ее жизни. Во что бы то ни стало надо обезопасить детей и Жанну, а это можно сделать только одним способом: остаться с ней.
— Вот как? — вскинула бровь Александрин. — Испугался публичного позора? Что ж, тогда учти: я останусь с тобой только при условии, что ты не будешь больше ходить на рю Сен-Лазар.
— Я более не пойду туда, — пообещал он тихо.
Сколько же он продержался после того обещания? Месяц, может быть, полтора. А потом — он не помнил как, но он вновь оказался у Жанны. Она плакала, и Жак плакал. Дениз подошла к нему робко, точно успела забыть его за это время. У Льва Николаевича сердце разрывалось при мысли, что его родные все это время ждали его. Они почти никуда не выходили, их навещал только Алексис с собственными маленькими дочерьми. Лишь Алексис, которого Лев Николаевич считал легкомысленным, заботился о Жанне, а где был он? Тошно вспоминать. Не бывать у Жанны — все равно что добровольно лишить себя рук и ног. И потихоньку, тайком он снова стал приходить.
Александрин, конечно, догадывалась, где именно проходят его прогулки, но на удивление делала вид, что ничего не замечает. Внешние приличия были соблюдены, никто больше не подвергал сомнению ее статус. Супруги Золя только что получили от издательства деньги за «Разгром», и Александрин попросила: «Уедем путешествовать», что значило «уедем от нее». Ни самочувствие, ни хлопоты уже ее не пугали. И в порыве милосердия он согласился:
— Хорошо. Конечно, поедем путешествовать.
Вместе они разработали маршрут путешествия; они увидят Гавр, Трувиль (это их маршрут с Жанной, изводил самого себя Лев Николаевич с болезненным каким-то удовольствием, но Александрин лишь поддакивал — Гавр так Гавр, Трувиль так Трувиль), Марсель, Экс (где он якобы родился, но ведь Александрин можно не стесняться), Ниццу, Геную. Они задержатся в Лурде: там люди заняты тем же, чем в Ясной Поляне, — ищут бога, но только в последний раз ищут, перед самой смертью, думают, что бог найдется, произойдет чудо, они исцелятся. Он знает почти наверно, что они никого не найдут.
Ему осточертели «Ругон-Маккары» со своими предками и потомками, один лишь, последний, роман он хотел бы написать об этом семействе: роман о Жанне, о его любви к Жанне. Им не суждено быть вместе, чуда не будет, но хотя бы на бумаге он может изменить их судьбу. Их историю будет читать весь Париж, или он не Золя!
Хороший каламбур вышел, жаль, рассказать некому.
А «Разгром», который Лев Николаевич считал едва ли не лучшим своим романом французского периода: оказалось — что бы вы думали? — что этим романом Золя обязан Толстому! Обхохочешься. Леон Доде, не сочинитель еще, а так, способное дитя, написал ему: «Вы исходите из точки зрения, диаметрально противоположной точке зрения Толстого» — да нет же, мысленно завопил Лев Николаевич, точка зрения Толстого как раз, вы не поверите, и есть точка зрения Эмиля Золя! Это по замыслу обер-прокурора Синода русские социалисты не должны противиться насилию, а должны подставлять одну щеку под каторгу, другую под ссылку! Это по его указке новый Толстой, как передали ему знакомые-писатели, оценил «Разгром» как вещь откровенно слабую, и разве можно же говорить об армии иначе как об убивающей, жгущей, разоряющей, и нет ничего, абсолютно ничего естественного в войне. Невероятно, но ни один человек на свете не усомнился, что этот постный миротворец когда-то написал «Севастопольские рассказы» и «Войну и мир».