Тут пришел кондуктор, дурно пахнущий вином, отобрал у Тани билет, долго что-то выяснял на ломаном русском и в конце концов пересадил ее из второго класса в первый. Как так, разве у нее не второго класса билет? Они же с papa покупали, вспомнила она, а в тот момент она как раз отошла в сторону к нищим у станции, чтобы подать милостыню, а он, верно, и перепутал… Да полно, перепутал ли? Верно, нарочно купил билет в первый класс, чтобы она ехала с комфортом, к какому привыкла. А она-то думала, что ее изнеженность вызывает в нем только раздражение.
Теперь она и сама понимала, что во втором или даже в третьем классе было бы куда как веселее: разговорилась бы с кем-нибудь, завелись бы друзья. Здесь все были вежливы и никто с ней не заговаривал. Она и не навязывалась: читала, писала дневник, гуляла на станциях — Смоленск, Минск, Варшава, чем дальше, тем меньше говорят по-русски, и оттого совсем все чужое, — рассматривала красоток, невольно сравнивая себя с ними и каждый раз расстраиваясь своей невыразительной внешности, думала о Жене и о Ге, а по вечерам грустила, скучала по оставшимся дома.
Лёву она застала в постели — жалким, совершенно отчаявшимся, тумбочка у кровати заставлена лекарствами. Надо было твердо все поставить в отношении ухода за ним, чтобы соблюдал диету, режим дня. Да только где там! Саму в вагоне продуло из окна так, что горло саднит и зубы болят. А тут еще — «Бон Марше» (ужасно стыдно, накупила ненужных платьев, а как было удержаться?), «Ателье Жулиана», Лувр, художественные мастерские.
Париж ей отчаянно не понравился — не видом, а содержанием. Казалось бы, столица мира, куда со всех концов земного шара собираются люди, чтобы учиться науке и искусству, а какой низкий на деле здесь уровень что науки, что искусства! В литературе только Род и Бурже, в живописи Пювис де Шаванн, который тот же наш Нестеров, и медицина не лучше — довольно было взглянуть, чем Лёву лечили, почитай ревенем одним.
А что до Лёвы: и слаб был, и раздражителен донельзя, и — чего уж там! — неблагодарен, словно и не осознавал, что сестра его тоже может заболеть или проголодаться, и мил, и трогателен в своей немощи, все одновременно. И все рвался куда-то, а куда — сам не знает: то писал mama, что если Кузминские приедут, то он в Ясную не поедет и останется жить во флигеле — прихоть какая-то и грубость; то желал немедленно ехать в Москву, хотя здоровье его было еще слабо для такого путешествия.
А сегодня сам встал с постели, хотя кашлял еще и живот болел, Таня варила кашу и не уследила. Пришел к ней на кухню, шлепая босыми ногами, глаза круглые, как у кошки, совершенно дикие.
— Что у тебя? — спросила она, не отрывая взгляда от кастрюли. Вот-вот должно было приготовиться, булькало уже медленно и словно нехотя, как растревоженное болото.
— Приглашение, — пробасил Лёва с непонятной интонацией. — Нас зовут… к Зола.
— К Зо-ла? — медленно переспросила она, поворачиваясь. — К Эмилю Зола? Нас?!
— Ну меня, — растерянно пояснил Лёва. — Он же не знает, что ты в Париже. Но я без тебя не пойду, только если вместе… Пойдем, Таня?
Все ее размышления в поезде сразу после отправления из Москвы точно вновь промелькнули у нее в голове. Papa боится этой встречи, он волнуется, но ведь он не узнает, если они с Лёвой сами не признаются, не так ли? А для нее это, может статься, последний шанс увидеться с отцом; каким-то он стал нынче? Верно, совсем буржуа. Похожа ли она на него теперь? Сможет ли он узнать ее, ведь он ждет одного Лёву? У него будет много гостей, он теперь знаменит почти как papa. И вдруг как стукнуло: кто-то же упоминал при ней, сплетничая, что у Эмиля Зола, дескать, маленькие дети, а она и внимания не обратила. А у него другая дочь. Другой сын.
— Нет, Лёва, — сказала она твердо. — Не пойдем мы ни к какому… Зола.
А тот спорить не стал, только вздохнул — прерывисто, как будто даже с облегчением.
14. Лексикон прописных истин
СФ вернулся только ближе к вечеру, когда немногочисленные запасы еды, хранившиеся у него дома, были давно подъедены. Варя полдня проспала — во всяком случае, почти сразу после завтрака она удалилась и из комнаты, в которой СФ ее поселил, не доносилось ни звука; Ольга к ней не заглядывала. Сама она, мучимая угрызениями совести за то, что прогуляла уроки, до условного обеда (состоявшего из нескольких кусочков эмменталя и прямоугольных хлебцев, похожих на картон) составляла список книг для самостоятельного чтения, предназначенный поступающим в 5-й класс. Работа выдалась неутешительной: беглое изучение списков прошлых лет наглядно демонстрировало, что ее коллеги-составители хотели на выходе получить то ли зоологов, то ли священников: две трети перечисленных книг были о животных, оставшаяся треть — с явным религиозным уклоном (детская Библия, «Рождество», «Мальчик у Христа на елке»). Из общего ряда выбивался только одинокий «Робинзон Крузо», советовавший, кажется, Пятнице приучить своих соплеменников питаться не людьми, а, к примеру, козами — ужасная идея, игнорирующая права животных.