— Конечно, — снова согласился Рейнах. — Читайте.
…Он читал письма Альфреда Дрейфуса, и реальный капитан оказался очень далек от того, что хотели видеть его защитники. Антимилитаристы защищали милитариста. Дрейфус был пропитан патриотизмом и — чего уж там — национализмом. Он хотел бы, чтобы ему простили его еврейство. У него была неблагодарная внешность: мелкие, неприятные черты лица, хилое телосложение, слабый, надтреснутый голос. Он был сух, честолюбив, прямолинеен, преисполнен чувства долга. Он соблюдал устав, чтил закон и гордился офицерским чином.
И он был невиновен. Вне всякого сомнения, он был невиновен.
Он писал жене: «Несомненно, в нашей прекрасной Франции, быстро воспламеняющейся, но великодушной к незаслуженно обиженным, отыщется какой-нибудь честный и достаточно мужественный человек, который сумеет найти истину». Прошло больше двух лет, а такого человека все еще не нашлось.
Рейнах сдержал слово и познакомил Льва Николаевича с Матье Дрейфусом и Шерер-Кестнером, к которому они отправились все вместе.
— Да, — прямо признал тот. — Я располагаю доказательствами того, что в государственной измене виновен другой человек. Эти доказательства две недели назад я представил президенту, председателю совета министров и военному министру. Поверьте, они знают правду. Просто она никому не нужна. Завтра в «Ле Там» будет опубликовано мое требование о пересмотре дела капитана Дрейфуса.
— Там будут приведены эти доказательства? — спросил Лев Николаевич.
— Господин Золя, — вздохнул вице-президент Сената, — если бы я мог их опубликовать, это бы намного упростило дело. К сожалению, мой информатор взял с меня слово, что я нигде не упомяну публично ни его имя, ни характер сообщенных им сведений. Я связан словом; нарушить его не в моих силах.
— Но вы знаете, кто виновен?
— Думаю, что знаю.
— Это Эстергази? — спросил Матье Дрейфус.
После долгой, мучительной паузы Шерер-Кестнер молча кивнул.
— А ваш информатор, — еле слышно произнес Лев Николаевич, — полковник Пикар.
Шерер-Кестнер вскинул на него глаза:
— Я сказал вам все, что мог, господа.
На следующий день он потребовал пересмотра дела. Поток грязи, обрушившийся на него из газет, поверг Льва Николаевича в ужас; теперь, когда он прочитывал их каждый день, он уже начал сомневаться, хорошая ли вещь — свобода печати, если эта свобода используется для подобных инсинуаций. Он воображал, как сам попадет под этот поток, и понимал, что это обязательно произойдет. Так требовало его сердце.
Теперь он ходил в редакцию «Орор», куда его притащил Клемансо, бывший депутат, отчего-то уверенный, что они тридцать лет назад были знакомы. С кем он там был знаком на самом деле, оставалось только гадать, однако же, «я читал ваши статьи, Золя!» — и Лев Николаевич не решился спорить. Рейнах, во всяком случае, знал его хорошо. Клемансо был нервен и энергичен, пожалуй даже слишком; редколлегия «Орор» благодаря ему состояла из одних дрейфусаров. Здесь постоянно заседал Рейнах, приходили какие-то журналисты, адвокаты — брат Клемансо был адвокатом. Здесь публиковалось то, что не осмеливались публиковать другие. Однако в их стремлении к справедливости их обошли на повороте.
— Вы видели?! «Фигаро» опубликовала письма полковника Эстергази!
Лев Николаевич с волнением читал эти письма: «Немцы скоро покажут всем этим господам их настоящее место», «Вот тебе и прекрасная французская армия. Просто позор!», «Мое терпение истощилось. Я намерен предложить свои услуги Турции», «Я не обижу даже паршивой собаки, но с наслаждением умертвил бы сотни тысяч французов».
— Это бомба! — с завистью воскликнул Клемансо. — Как, должно быть, вырастут у них тиражи! Золя, а когда вы уже наконец что-нибудь напишете?
— Моей целью, — обиделся Лев Николаевич, — вовсе не является повышение ваших тиражей.
И обратился в «Фигаро».
Через три дня вышла его первая статья по делу Дрейфуса.
— Эмиль, зачем тебе это нужно? — спросила его Александрин на следующее утро. Голос у нее был усталый. — Нам отказываются продавать продукты в лавках. Знакомые не здороваются со мной, встретив на улице. Говорят, что ты продался евреям за два миллиона!
— Да? — рассмеялся Лев Николаевич. — А неплохо они меня оценили! Довольно дорого, правда?
— Но… зачем? Неужели приятно читать во всех газетах, что ты…
Да, в газетах можно было прочитать теперь, что Золя — ассенизатор, пакостник, итальяшка (знали бы они, кто он на самом деле, верно, вообще бы порвали его на части!), куча дерьма. Все самое ужасное, что он представлял себе, сбылось, но самое любопытное — именно поэтому ему больше не было страшно.