Занимался рассвет. До светлеющего неба оставалось только протянуть руку.
Михаил Михайлович сел в кровати и осторожно спустил обе ноги на холодный пол.
Через полчаса, замирая от восторга, он тихонько перешагнул порог усадьбы и мелкими шагами, ежась от внезапного холода, пошел к воротам. Ну хотя бы нет дождя, порадовался он, как же надоел этот дождь, шел же, не переставая, считай, весь октябрь. Кругом было совсем тихо — в Кочетах вставали поздно. Птицы не пели, и черные стеклянные ветки замерли на сером небе. Открывшаяся перед ним дорога замерзла в стекло — только не в гладкое, а будто поверхность моря, покрытого барашками, за секунду схватило ледяным заклинанием. По такой дороге на дрожках ехать — одно проклятие, а пешком — это ничего, подбодрил себя Михаил Михайлович и в самом деле пошел, совершенно окрыленный своим побегом, иногда даже тихонько хихикая про себя: сбежал, на самом деле сбежал! Идти было хорошо и легко, даже не очень холодно.
Однако же куда он направляется?
Здешних мест он не знал вовсе. Нет, он бывал, конечно, у Тани и раньше, и гулять ходил, но то по хорошей, теплой погоде, а эти заморозки волшебным образом изменили все вокруг, и теперь он не узнавал ни домов, ни дороги, ну ладно, дорога еще была, вела его куда-то через лес, не страшно. То, верно, была дорога к железнодорожной станции. Он-то хотел идти к святому месту как настоящий странник, но в какой стороне теперь святое место, да и не ждут его там вовсе, а все дороги в России все равно ведут к какой-нибудь железнодорожной станции, а у этой еще и такое название хорошее — Архангельская.
В лесу было темнее, чем в поле. Незнакомая дорога то и дело коварно раздваивалась, и он выбирал всякий раз идти направо, прикидывая про себя — верст десять, мало — двенадцать осталось идти, а потом вроде бы восемь или девять, а потом лес должен был бы уже закончиться, а он все никак не заканчивался. Кругом по-прежнему не было ни души.
Заблудился, подумал Михаил Михайлович, не слишком даже и расстроившись. Пустое, не унывать! Не бывало еще такого, чтобы Лев Толстой сдался без боя! Ты не Лев Толстой, напомнил ему кто-то невидимый скрипучим Сониным голосом, но он с досадой отмахнулся: да Лев уже, Лев, я больше сделал для этого имени, чем тот, кто носил его с рождения, я умру Львом Толстым и, может быть, даже в ближайшие несколько часов, если не найду дороги, и чаша весов склонится в мою сторону окончательно и навсегда.
А пока надо все-таки найти путь к Архангельской и начать с того, чтоб вернуться к последней развилке.
Еще через час он совершенно выбился из сил и мог только удивляться, что когда-то ему было холодно — жарища же, он был весь потный. Ноги гудели, и трудно было смотреть вперед, да и не на что — под ногами, насколько хватало взгляда, простиралась одна и та же смерзшаяся коричневая рябь. Все дороги в России по замыслу своему ведут к какой-нибудь железнодорожной станции, а на деле почему-то никогда никуда не приводят.
Он по инерции еще шел вперед, надо было идти, но понимал уже, что не найдет дороги и умрет здесь, и это было обидно: будто душа блуждала в поисках Царства Божия, но устала, замерзла и погибла, не дождавшись проводника, не увидев светлых врат Архангельской. Так ведь не должно быть, задумано же совсем наоборот: ищущий да обрящет, а погибают те души, что не ищут ничего.
— Так не должно быть! — сказал он небу с упреком и в этот момент услышал голоса.
Через несколько минут на тропинке показались три довольно помятых мужика лет сорока. Увидев его, они немного сбавили шаг и недоуменно переглянулись.
— Ты тут откуда, отец? — негромко поинтересовался тот, что шел в центре, — он был немного повыше прочих и шире в плечах.
— Заблудился, — сознался Михаил Михайлович. — К станции шел.
— К станции? — недоверчиво переспросил тот, что справа. Одежда его была изумительно грязной, а бородка торчала клоками. — Эк тебя угораздило. Станция там! — И неопределенно махнул рукой, как показалось Михаилу Михайловичу, вверх.
— А вы куда идете?
— В Сосновку, — неуверенно ответил центральный. Судя по всему, он был не вполне трезв и оттого во всем сомневался.
— А до станции проводите? — взмолился Михаил Михайлович.
— Не, — отказался центральный. — Это почитай через весь лес, а там — волки.
Да какие еще волки, возмутился про себя Михаил Михайлович, я брожу тут в одиночестве четвертый час.
— Волков-то нынче осенью пропасть, — возразил центральный, будто мог слышать его мысли. — У кума три овцы уже пропало. А в Рассказовке…