Ольга вдруг сообразила, что она права. Ведь как только она услышала историю красноармейца Коробкова, она сразу вспомнила, кто это такой.
— И уж, во всяком случае, они могли не светиться всей группой, — продолжала Ника. — Один контактер — это же база. Вместо этого они нагородили вокруг вас целую альтернативную реальность: внезапную страсть, смертельную опасность, поддельных друзей… Конечно, даже с учетом арендованных квартир и машин, вышло дешевле, чем если бы они вам просто заплатили. Только к концу представления вы почему-то стали представлять для них опасность. А они уже до такой степени увлеклись, что пошли бы до конца. Пришлось вмешаться немного раньше, чем было запланировано.
Ни Ольга, ни Молодцов не рискнули спросить, а как (и кем), собственно, было запланировано. Но Ника неожиданно продолжила говорить сама:
— Следующий вопрос, который вы должны задать: если я считаю неправильным то, что сделал Сергей по отношению к вам, как же я сама несколько месяцев была Лёвиной девушкой? — Ольга подумала, что в жизни бы не осмелилась на такую бестактность, но тема была интересная, и возражать она не стала. — Но это разные вещи. Лёва — часть группировки и — независимо от своего отца — совершенно самостоятельный киберпреступник. Он уже наработал на несколько тюремных сроков. Когда ты выбираешь такой образ жизни, ты должен быть готов к его последствиям. Это касается и Лёвы, и меня. Вы же — простите, я не знаю, как это назвать, — гражданское лицо? В общем, вы такой образ жизни себе не выбирали. Вас просто использовали. И второй вопрос. Что теперь будет с рукописью и с письмом.
— Их уничтожат? — тихо спросила Ольга.
— Нет, что вы, — удивилась Ника. — Это же ценнейшие документы, они имеют государственную важность. Это было бы неправильно. Нет, их, конечно, сохранят.
— Но не опубликуют?
— Вот этого я не знаю. Факт возвращения рукописи Достоевского, думаю, будет обнародован довольно быстро, а вот ваше письмо… вопрос касается не только России, но и Франции, то есть международных отношений. Правда не знаю. Может быть, позже.
— Вы представляете государство? — вмешался Молодцов. — Какие-то спецслужбы?
— Государство, — строго сказала Ника. — И давайте не будем углубляться.
— Ника, простите, а зачем государству было нужно письмо Толстого? Если вы даже не знаете, будет оно опубликовано или нет? Если это все… так сложно?
Ника некоторое время молчала, видимо принимая про себя какое-то решение. В наступившей тишине коротко зажужжал ее смартфон; она бросила взгляд на экран и встала из-за стола.
— Машина пришла, — сказала она. — Вы все неправильно поняли, Михаил Евгеньевич. Мы не искали никаких исторических документов, и существование этого письма — такая же неожиданность для нас, как и для вас. Я вела группу Филатова, потому что нас интересовала она сама. Эти люди. Они интересные, предприимчивые. Многое умеют. Совершенно неправильно свои умения применяют. Они могут… приносить пользу, а не заниматься чем ни попадя, нарушая закон направо и налево. Теперь у нас есть предмет для разговора. В нынешнем своем виде эта группа сегодня перестала существовать, а чем она может стать под правильным руководством — покажет время. А это… — В дверь позвонили. Ника легко вздохнула и подхватила документы с комода. — Это, простите, история и литература. Совсем не моя специализация.
— Вам не надо взять с нас какую-то подписку о неразглашении? — с сомнением спросила Ольга. Ника уже надевала ботинки, не выпуская документов из рук, — вставила ногу в правый, потом, балансируя, в левый. Ботинки были самые обычные, изрядно потрепанные.
— Нет, конечно. — Ника бросила короткий взгляд на двух невыразительных, но крепких личностей, ожидавших ее у двери. — Разглашайте сколько хотите. Интернет полон людей, утверждающих самые странные вещи. Земля плоская. Хлеб — это яд. Толстой — это Золя. Или наоборот. Спасибо вам за помощь и до свидания.
Хлопнула дверь, и Ольга с Молодцовым остались в прихожей одни.
— Вот и все, — произнесла Ольга, сама до конца не веря, что это — действительно все. — Надо вызывать такси и ехать домой. А ведь там до сих пор все перевернуто вверх дном. И дверь открыта, наверное…
— Так оставайся, — сказал Молодцов. — Или у тебя есть… другой план?
— Нет другого плана, — ответила Ольга. — Я просто буду жить дальше.
Константин Петрович знал, что жить ему осталось недолго.
Для своей страны он сделал все, что мог. Титаническими усилиями он отодвинул революцию на двадцать пять лет, невзирая на глупость и подлость, которые противодействовали ему со всех сторон. Все это время он чувствовал себя одиноким атлантом, удерживающим огромную тяжеленную Россию над пропастью, сверхчеловеком, делавшим то, на что не был способен никто иной. Но время шло, и ноша его становилась все тяжелее, а сил у него — все меньше, и наконец они иссякли совсем.