— Да ведь тебя, — слабо улыбнулась она, — захотят, пожалуй, похоронить в Пантеоне.
— Еще чего! Не соглашайся: я принадлежу тебе и более никому. — Он понизил голос: — Позаботься о детях. И… не пускай Жанну к гробу. Лучше пусть ее вообще не будет на похоронах. Она сочтет, что меня убили: пусть. Не разубеждай ее. И никогда — никогда, ни за что! — не рассказывай ей правды.
— Да, — помолчав, твердо сказала Александрин. — Да, я обещаю.
В этом она вся, подумал Лев Николаевич с гордостью. Она тщеславна, мелочна, чересчур привязана к вещам, но в смертельно опасной ситуации он уже не в первый раз вверял Александрин свою жизнь — и не жалел об этом, и знал, что никогда не пожалеет об этом.
— Мы почувствовали недомогание около трех утра, — спокойно, будто пересказывая ей сюжет будущего романа, проговорил он. — Мы не стали звать слуг, решив, что отравились чем-то несвежим за ужином. Потом ты не могла позвать на помощь, будучи не в силах пошевелиться. На самом деле ты откроешь окно. Не рискуй и не подвергай себя опасности. Не позднее девяти взломают дверь. За этим проследит доктор. В девять, запомни. Если вдруг он опоздает хоть на минуту — открывай дверь и выходи.
— А если он не найдет… замену?
— Конечно, найдет. В Париже каждый день кто-нибудь угорает, а у Мореля есть приятели во всех покойницких города. Да он бы не поехал никуда, когда бы думал, что моя идея безнадежна. Все будет хорошо, Александрин, верь ему.
Она нерешительно поерзала в кресле, а потом все же спросила:
— Куда ты отправишься?
— Не знаю, — честно ответил он. — Но даже если бы знал, я не имел бы права тебе этого сказать. Слишком велик соблазн начать меня разыскивать. А я хочу, чтобы ты жила долго-долго, обеспеченной, свободной и спокойной жизнью, потому что ты этого заслуживаешь.
— Тебе совсем не страшно? — спросила она, помолчав.
— Нет. Меня ведет сердце. А когда тебя ведет сердце — тебе перестает быть страшно.
— И что же говорит тебе сердце?
Он долго смотрел ей в глаза, а потом улыбнулся:
— Я просто буду жить дальше.
Эпилог