— Это плохо, — проговорил Сам наконец ровным скрипучим голосом. — Это отвратительно.
Иван Ильич согласно склонил голову и снова замер. Нельзя говорить, пока не спрашивают. Но тут Сам поднял на него глаза и тихо сказал:
— В докладе не сказано, чтобы графа Толстого видели в обществе подозрительных лиц.
Под «подозрительными лицами» он имел в виду установленных московских пропагандистов.
— Никак нет-с, — подтвердил Иван Ильич ему в тон.
— Нет-с… — повторил Сам и по-птичьи склонил н абок голову. — Тогда зачем он ходит к этим прачкам и кружевницам? Что его носит по дешевым кабакам? Какая ему надобность в кровельщике, сорвавшемуся с крыши и прикованному к постели на месяцы? Отчего об этом в докладе ни слова, а, Головин?
Он пытливо уставился на Ивана Ильича. Под этим немигающим взглядом тот в который раз подумал, что, хоть Самого чаще всего сравнивают с филином, он куда больше напоминает нетопыря. Длинное неподвижное лицо Самого, будто обращенное внутрь себя, и приподнятые, будто съеженные, плечи и впрямь наводили на мысль, что их обладателю куда привычнее не танцевать в ярко освещенных залах, а молча висеть где-нибудь в уголке вниз головой.
— Агенту не удалось выяснить причину устремления графа к низовому сословию, — вздохнул Иван Ильич. — Сказано только, что с артельщиками он вел разговоры об известной вам злосчастной демонстрации, — не навязывая, впрочем, собственных соображений, пока лишь собирая мнения… Но, если мне будет позволено выказать свои предположения…
— Ну выказывайте. — Сам дернул плечом.
— …то граф пишет роман, новшество которого будет в том, что главными его героями будут изображены как раз рабочие — возможно, даже кровельщик и прачка…
— Что-о?! — неожиданно взревел Сам. — Рабочие?! Да это немыслимо!
— …и их устами в этом романе будут сформулированы суждения о Казанской демонстрации. Несомненно, ошибочные и вредные, — твердо закончил Иван Ильич.
Наступила тишина. Некоторое время, вновь замерев с непроницаемым лицом, Сам, видимо, воображал чудовищные перспективы появления такого романа.
— А «Каренина»? — поинтересовался он с тихим отвращением.
За «Каренину» Ивану Ильичу следовало бы поблагодарить графа Толстого от всей души. Можно было бы годы потратить на убеждение Самого в силе общественного мнения — но когда вышли первые главы и половина светского Петербурга, обнаружив у Каренина не только высокий пост, но и оттопыренные уши, начала без особого стеснения перешептываться, что под видом Каренина в романе изображен Сам, а, значит, неверная Анна — это супруга его, Екатерина Александровна, всю мощь общественного мнения Сам ощутил на собственной сморщенной шкуре. Не спасло ничего: ни тот факт, что автор ни с Самим, ни с его супругой сроду не встречался, ни кристальная репутация последней. Казалось, сплетня эта, держащаяся на одних только каренинских ушах, так популярна именно потому, что так абсурдна, но благодаря ей Сам твердо убедился, каким влиянием могут пользоваться самые дикие идеи, а заодно на всю жизнь проникся теплыми чувствами к «Анне Карениной», графу Толстому и литературе вообще.
— «Каренина» окончена, — отчитался Иван Ильич. — Нынче граф якобы пишет роман о декабристах и с этой целью рассылает письма с просьбами выслать потребные ему материалы. Но я убежден, что это лишь ширма, за которой он прячет свое истинное намерение, и московский отчет со всей ясностью подтверждает это.
— Я хочу увидеть рукопись, — проронил Сам.
— Для этого нам нужен агент в Ясной Поляне, — с готовностью откликнулся Иван Ильич. — Я писал уже в докладной записке от апреля сего года, что в распоряжении Третьего отделения есть идеальная кандидатура на роль учителя в семье графа и при первой же возможности…
— Напомните, — перебил его Сам.
Иван Ильич мысленно захлопал в ладоши от восторга. Положительно, сегодня все складывалось в его пользу.
— Василий Иванович Алексеев, из дворян, завербован Третьим отделением в годы учебы в Петербургском университете. По заданию куратора сошелся с Чайковским и в целях развала кружка чайковцев в России убедил последнего ехать в Америку для создания земледельческой коммуны, — доложил Иван Ильич, наблюдая на лице Самого легкое подобие улыбки. К американской операции Иван Ильич отношения не имел, но даже и рассказывать о ней было чистым удовольствием. — Благодаря математическому таланту и познаниям в экономике довел коммуну до полного краха менее чем за два года. Вернулся в Россию, готов к новому заданию. И, осмелюсь заметить, дело не только в новом романе. По слухам, граф Толстой ведет дневник, в котором…