Больной удовлетворенно прикрыл глаза, продолжая сжимать ладонь Самого тонкими костлявыми пальцами. С минуту Сам недвижно вглядывался в его лицо, потом осторожно высвободил руку и поманил Ивана Ильича обратно в кабинет.
— Какие только дела на меня не сваливаются нежданно-негаданно! А иной раз и сам берешь, потому что душа не терпит, — пожаловался он, обращаясь, впрочем, не столько к Ивану Ильичу, сколько к чернильнице на письменном столе. — Но как же неудачно вышло! Я же сам его пригласил, отправил записку, мол, жду вас, как обычно, в субботу, после всенощной, чай пить. Да он на отдых собирался в Курскую губернию, я был уверен, что он уже уехал. Видать, задержался в Петербурге на мою беду…
— О чем он просил? — шалея от собственной наглости, спросил Иван Ильич.
— Чтобы я дал слово, что графа Толстого не убьют, — еле слышно ответил Сам. — Толстой у нас, видите ли, гений. Нельзя избавляться от гениев, даже если они революционеры. Фёдор Михайлович — сам писатель, натура тонко чувствующая, для него наш разговор стал страшным потрясением.
— Может, оправится и забудет? — с надеждой предположил Иван Ильич.
Сам поднял голову и воззрился на него изумленно:
— Вы за кого меня принимаете, Головин? Чтобы я нарушил слово, данное другу?
Государственные интересы, хотел возразить Иван Ильич, но вовремя прикусил язык, опасаясь очередной отповеди. Это еще не поражение, сказал он сам себе, это ретирада.
— Разве что сам граф решительно откажется уезжать. В этом случае, безусловно… так что вы там предлагали? — внезапно вспомнил Сам, будто не было здесь ни Фёдора Михайловича, ни его жуткого припадка.
— Чтобы в Ясной Поляне жил наш агент под именем графа Толстого и продолжал писать романы, — еле слышно выговорил Иван Ильич. — Пускай они будут и вполовину не так талантливы, как нынешние, — пока публика разберется, один-два все равно успеют прочесть. И пусть они будут с социалистической идеей, иначе наши революционеры от него отвернутся и не поверят ему — вот не верят же они, простите, Фёдору Михайловичу…
Сам снова нахмурился.
— …но только чтобы это был очень-очень мирный социализм, — заторопился Иван Ильич. — Такой, знаете… непротивленческий. Никаких акций. Никаких бомб и революций. Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую.
— Это вы где таких социалистов видали?! — не поверил Сам.
— В мелких религиозных сектах. — К этому вопросу Иван Ильич как раз готовился и отвечал уверенно. — Религиозные социалисты, как и революционные, полагают, что нынешнее государство чудовищно. Вот только нынешнему государству от них никакого вреда, потому что бороться с ним они считают еще большим злодеянием. Нельзя бороться! Но можно молиться. Как раз эту стратегию наш агент и применил в американской коммуне, да как успешно! Все вернувшиеся из Америки социалисты только и заняты, что поиском религиозной основы для своих идей. — Сам, кажется, воззрился на него с большей благосклонностью, и Иван Ильич заторопился. — Вот если бы у нас был такой писатель-социалист и если бы эту идею да в печать, то можно даже и роман про кровельщика и прачку. Но вот только как же быть с настоящим графом Толстым, ежели… ежели вы обещали…
— Что значит «как быть»? — Сам иронически приподнял бровь. — Как в его ситуации быть, в России любой социалист с пеленок знает: на нелегальное да в эмиграцию. Скатертью дорожка, мы препятствовать не станем. Лишь бы он не вздумал больше ничего писать по-русски и, оказавшись в Европе, не начал направо и налево рассказывать, кто он такой. Но о том я с Фёдором Михайловичем позже поговорю. А с другой стороны, если и начнет — кто ему поверит? Ежели семья графа Толстого подтвердит, что граф Толстой не покидал России… любопытно, любопытно…
— Но как же он окажется в эмиграции? — не понял Иван Ильич.
— А это уже не наша с вами забота, — ледяным тоном отчеканил Сам. — Да им наша помощь и не требуется. — Кому «им», Иван Ильич, по правде сказать, не понял тоже, да уточнять было стыдно. — Фёдор Михайлович, как вам, должно быть, известно, знаком с Тургеневым, который уже проехал Берлин и будет в Петербурге не сегодн я завтра. Тургенев знает Лаврова. Лавров знает всех.
3. Победоносцев в потемках
Двадцать пять раз она порывалась написать СФ, что не придет в музей, а все, что он хочет рассказать ей интересного, можно обсудить и в личке. Толстой, социалисты — все это, конечно, забавно, но тратить целый вечер на полоумного толстоведа школьного возраста… Если бы он за время, оставшееся до воскресенья, хоть раз появился на сайте, хоть что-нибудь еще написал ей, она нашла бы нужные слова для вежливого отказа и вместо похода в музей спокойно провела бы вечер с чаем и книгой. Или разобрала бы наконец кухонный шкаф. Или переделала бы всю накопившуюся за неделю работу. Или еще что-нибудь.