Теперь, когда кандидат в графья Толстые был определен и как должно Иваном Ильичом подготовлен, ему не терпелось представить его Самому как можно скорее — но Сам то, полностью сосредоточившись на военных проблемах, часами принимал и отправлял с курьерами какие-то донесения, то заседал в Госсовете, то намеревался изучать сметы (чтение смет портило ему настроение настолько, что сунуться к нему в этот момент с докладом равносильно было посещению вольера с голодными тиграми). Назначил уж было на вчерашнее утро; но, когда спозаранку Иван Ильич, преисполненный самых светлых надежд, явил себя на Литейный, лакей Ефим не без удовольствия уведомил его, что Сам отбыл в заседание Главного управления Красного Креста. Не стоило питать иллюзий, что из скандального заседания, да еще на самую животрепещущую — бюджетную! — тему, Сам прибудет умиротворенным и благодушным.
Парадоксально, но летом, в минуты всеобщего отчаяния — Шипка! Плевна! — Сам, словно чтобы отвлечься от горьких своих дум по поводу войны, регулярно справлялся о ходе поисков кандидата. То слал записки из Ораниенбаума, где просидел безвылазно весь июль и август, то вызывал Ивана Ильича на доклад из Петербурга, но докладывать-то было особо нечего: ищем, хмуро ответствовал Мезенцов, да запросы ваши, знаете ли, больно заковыристы: и из дворян, и чтоб воевал, и чтоб в вопросах веры разбирался, и чтоб к литературному творчеству имел склонность… и чтоб родственников не было, и чтоб лет был подходящих, бестрепетно продолжал Иван Ильич. Да где ж мне искать такого, доверительно вопрошал шеф жандармов, ежели и Питер, и Москву уже перебрали поименно? В бухте Золотой Рог? Вот сами туда поезжайте да поищите…
К концу лета Ивану Ильичу наконец повезло. Агент Алексеев — умница, брильянт! — был аккуратнейше рекомендован графу Толстому знакомой и нанят учителем в Ясную Поляну, и у Ивана Ильича появился почти беспрепятственный доступ к черновикам нового романа, а заодно и к дневнику великого русского писателя. Месяц ушел у Василия Ивановича на то, чтобы сделать списки наиболее интересных мест и переправить их в Петербург.
О-о-о, роман о кровельщике и прачке стоил бессонной ночи, которую Иван Ильич потратил на его чтение! Такую невообразимую мерзость, пошлость, такую невероятную дрянь стоило бы выпустить в свет хотя бы для того, чтобы преданные поклонники графского литературного таланта увидали бы наконец его истинное лицо.
Замирая от восторга, Иван Ильич самолично отвез Самому драгоценные списки. Но эффекта, на который он рассчитывал, не вышло: Сам читал молча, и лицо у него такое, будто перед ним лежал очередной отчет о потраченных средствах: и сумрачное, и скучное. Один только раз он взглянул на Ивана Ильича поверх очков и проскрипел:
— Нана — это их дочь? Что еще за имя такое?
— Настасья, — подсказал Иван Ильич. — Это имя он уже использовал в черновиках «Карениной». Та тоже сперва была Нана, Анастасия, а потом уже стала Анной.
— Так в «Карениной» у него все Долли да Бетси, — неприязненно заметил Сам. — Но то дворяне, а у рабочего люда какая еще Нана? Воображаю, что из этой Нана вырастет…
И, за вычетом этого неоптимистичного прогноза, никаких оценок будущего романа от него не последовало.
Зато дневники графа повергли его в совершеннейший ужас. Схожее выражение лица Иван Ильич видал у Самого лишь однажды, когда в списках парижской корреспонденции Тургенева, переданных с оказией французской агентурой, обнаружилось слово «жопа».
— Несчастная наша страна, — простонал Сам, — если это и есть лучшие ее писатели.
И с мученическим видом обхватил тонкими пальцами длинную свою ушастую голову, продолжая водить взглядом по строчкам. Со своего места Ивану Ильичу не было видно, какое именно место сейчас предстало взору Самого, но он столько раз читал списки, что по расположению абзацев в перевернутом тексте мог сказать, что написано на странице. Вот эта посвящена нравственной силе социализма, а следующая будет о том, что правительство, несомненно, виновато и в военных неудачах, и в недавнем голоде, и в отвратительном отношении к политическим заключенным, и вообще во всех бедах человечества; и положение дел столь плачевно, что буржуазная конституция тут, верно, уже не поможет…
— Ну вот что, — сказал наконец Сам, видимо настрадавшись вдосталь. — За вот это вот сочинение стоило бы сегодня же этого горе-автора… — Он не договорил и неопределенно повел в воздухе рукой. — Но пока никак нельзя. Агенту вашему глаз с графа не спускать. Обо всех контактах немедленно докладывать. Все письма копировать. Малейшее движение в сторону публикации нового романа — изъять у любого издателя, равно же и у цензора, тотчас известить меня, и, как знать… — Он снова вздохнул. — Не придется ли мне нарушить данное Фёдору Михайловичу слово… Что с двойником? Удалось ли найти подходящего?