«Тридцать лет я прожил нигилистом в настоящем значении этого слова», — прочел Иван Ильич и сперва чуть не отбросил листы в сторону, как вредный мусор, только нигилистов с рождения ему еще и не хватало — но что-то побудило его читать дальше, и он с растущим изумлением и восторгом прочел: «…то есть не социалистом и революционером, как обыкновенно понимают это слово, а нигилистом в смысле отсутствия всякой веры. Но я поверил в учение Христа — и жизнь моя переменилась». Неизвестный автор писал о евангельских текстах как он их понимал, настойчиво, подробно и просто; Иван Ильич торопился, перескакивал через строки, но он уже видел в этой статье главное: бедность, смирение и ошибочное понимание церковью учения Христа. Неудивительно, что журнал «Домашняя беседа» отказался это печатать. Удивительно, что скорбный умом Аскоченский сразу же не спалил эту чудесную крамолу в камине. Верно, затерялась среди прочих бумаг.
Статья была подписана коротко: «М. М. Крыльцов». Ни чина, ни адреса.
— А кто таков этот вот Крыльцов? — небрежно поинтересовался Иван Ильич у клерка. — И где его найти?
— Не могу знать-с, — отвечал тот обессиленно. — Ежели там не указано…
Увы, указано там не было. Но к услугам Ивана Ильича был весь жандармский корпус Российской империи.
Спустя три недели он уже знал, что автора статьи (которого Иван Ильич сразу начал про себя именовать Кандидатом) зовут Михаил Михайлович Крыльцов, проживает тот в деревушке в Тамбовской губернии и возраста вполне подходящего, всего на шесть лет моложе злополучного графа. Не мешкая, Иван Ильич отправил людей наводить справки — сведения поступили обнадеживающие: Кандидат происходил из мелкопоместных дворян — учет таковых скрупулезно вело Второе отделение, и Иван Ильич мысленно отругал себя за то, что не обратился туда ранее. Кандидат был беден как церковная мышь. Процесс разорения родового гнезда начат был еще его покойным батюшкой и довершен манифестом об отмене крепостного права. По возвращении с Крымской кампании Кандидат намеревался жениться, но невеста предпочла ему более выгодную партию. В отчаянии тот сперва пытался спиться, а потом — постричься в монахи; ни то ни другое ему по неизвестным причинам не удалось, и он ограничился тем, что жениться навсегда раздумал. Некоторое время он пытался вести рациональное хозяйство, в чем помогала ему сожительница, не то Пашенька, не то Глашенька, но несколько лет назад и она покинула его, довольно некстати утонув в болоте. С тех пор Крыльцов жил один, по уши в банковских кредитах и в закладных, но, как ни странно, до сих пор не прогорел окончательно, подобно большинству таких же мелкопоместных, давно распродавших свои имения и переселившихся в город «на промыслы», чтобы провести остаток дней за прилавком шляпной мастерской или конторкой железнодорожного общества.
Поразмыслив, Иван Ильич пришел к выводу, что причина такой удачливости кроется в известном равнодушии к выпивке и к француженкам — двум вечным демонам российского дворянства; вместо того Кандидат находил отраду в том, чтобы рассылать в издательства сочинения о духовной пользе щавелевого супа, и получал в ответ неизменные отказы.
Он был идеален. Можно было бы пригласить его в столицу, оплатить ему проезд и постой, но Иван Ильич решил, что полезней будет увидеть Кандидата в его, так сказать, естественной среде обитания. Уведомив того письмом о предстоящем визите чиновника из Петербурга, он отправился навестить Кандидата лично.
Ах, как он раскаивался в собственной добросовестности несколько дней спустя! Он и забыл, какие в провинции дрянные дороги, если можно вообще называть дорогами бесконечные версты черной грязи, перемежающейся ухабами. К тому времени, как нанятый им от станции экипаж наконец достиг нужной деревушки, Ивану Ильичу казалось уже, что весь он покрыт синяками и шишками — в особенности место, которым он соприкасался с жесткой скамеечкой. Пошатываясь, он вылез на свежий воздух. Уставшая, взмыленная тройка проводила его укоризненными взглядами.
Усадьбу помещика Крыльцова он узнал сразу. Перед скромным одноэтажным домом густо росла черемуха, дальше начинались какие-то плодовые заросли — не то груши, не то вишни: время было осеннее, а Иван Ильич с детства ненавидел ботанику.