Покосившуюся дверь ему открыл сам Кандидат.
— Вы Головин из Петербурга, — скучно сказал он, игнорируя всякое приветствие, и, пока Иван Ильич трепетно всматривался в его лицо, пояснил: — Я по экипажу понял. Мы тут по звуку колокольчика всегда понимаем, какой сосед едет.
На этом Кандидат замолчал и с неприязнью уставился на Ивана Ильича из-под густых бровей. Вообще, лицо у него было малосимпатичное: полысевший хмурый лоб, тяжелый взгляд голубых глаз. Как и предсказывал Иван Ильич, Кандидат был нестрижен, и густая раздвоенная борода неаккуратно торчала пружинками влево и вправо от его загорелых щек. На удивление, он был в мундире.
— Вы так смотрите, — проницательно заметил Кандидат, опустив взгляд на свой наряд — несколько странный для человека, признающего злом присягу. — У нас тут кто в отставке, все так носят. Вы, верно, не служили?
Иван Ильич и в самом деле не бывал в армии. Окончив на отцовские деньги училище статских юнкеров, он поступил на службу в Е. И. В. канцелярию и более уж не покидал Петербурга иначе, как по казенной надобности.
— Так и будете молчать? — усмехнулся Кандидат. — Ну, прошу!
Следуя за ним, Иван Ильич вошел в темные сени, а оттуда — в такую же темную комнату. Пахло сеном и соломой; в глаза ему бросился позеленелый самовар, потом — серая от времени кружевная салфетка. Никаких следов прислуги Иван Ильич не заметил. Чаю ему тоже не предложили.
— Ну так что же вам от меня угодно, господин Головин? — осведомился Кандидат, усаживаясь в протертое узкое кресло.
И Иван Ильич неожиданно для себя самого выпалил:
— Вы хотели бы спасти Россию?
Кандидат немного помолчал.
— Я хотел бы спасти все человечество, — отвечал он совершенно серьезно. — Да вот беда: Господь, послав мне ясный ум, не дал вкупе с ним таланта убеждения. У соседей моих на уме лишь икра с селянкою, карты, да биллиард, да хористки с арфистками. К обедне они ходят, архиерею ручку целуют, а надо мною смеются. Дети их учат заповеди, только чтоб экзамен батюшке держать, а выдержав, забывают их на следующий день. Хоть бы не плодились, что ли…
— Так ведь род человеческий прекратится, — рассудительно заметил Иван Ильич. — Если не плодиться-то.
— А зачем ему продолжаться, роду человеческому? — без тени улыбки спросил Кандидат.
Иван Ильич подумал и сказал:
— Чтобы жила Россия.
— Вот. — Кандидат со значением поднял узловатый палец. — Вы человек государственный. Но что в Евангелии сказано о государстве? — Иван Ильич понял, что ответа от него не требуется, и промолчал. — То-то же. Так как же вы хотите, чтобы я спас Россию?
— Я дам вам трибуну, — сказал Иван Ильич, пристально глядя ему в глаза. — Есть у вас талант или нет, мне неизвестно. Но вас услышат.
…Через неделю Иван Ильич рапортовал Самому, что будущий граф Толстой найден и согласен, — но вот именно теперь, когда иссяк поток ужасных новостей с фронта, когда Господь смилостивился над Россией и расстановка сил вроде бы переменилась в нашу сторону, в Петербурге начался Большой процесс, и Сам, взбешенный теперь уже внутренним положением дел, как казалось, потерял всякий интерес к проекту «Борода».
Иван Ильич прекрасно понимал своего начальника. Большой процесс и его приводил в ярость — не сутью своей, но тем, как бездарно и непродуманно вело его правительство. То был хвост гениальной идеи трехлетней давности авторства генерал-прокурора Палена — побороть социалистические идеи в России одним ударом, просто арестовав всех социалистов. Третье отделение, возглавляемое тогда еще не Мезенцовым, а Потаповым, привычно взяло под козырек. Арестовали в самом деле всех — больше четырех тысяч человек, и кого надо было, и кого было совсем не надо, и пока почти три года шло дознание и следствие, эта огромная масса людей, по большей части ни в чем не повинных, находилась под арестом.
Большинство, разумеется, пришлось отпустить. Еще некоторые потеряли в заключении здоровье, превратились в инвалидов, сошли с ума, покончили с собой. По иронии судьбы, ко времени открытия процесса, когда обвиняемых осталось 196 человек, душевнобольным был признан и сам Потапов (я окружен сумасшедшими, думал Иван Ильич с некоторой даже гордостью за свой не пострадавший доселе разум; только Сам еще сохраняет рассудок, но и ему тяжело наблюдать, как Россией правят идиоты, и не иметь никакой возможности предотвратить надвигающуюся катастрофу).
Обвинительный акт составил 300 листов; процесс грозил растянуться на месяцы. Он был монументален и чудовищен, и либеральные журналисты охотно привлекали к нему все возможное общественное внимание, от возмущения до насмешек, и социалистов от этого, как ни странно, становилось не меньше, а больше.