Ну что, доигрались, ваши высокопревосходительства, хотелось кричать Ивану Ильичу на весь Петербург, не довольно ль вам?! Нет, высокопревосходительствам было еще не довольно. В тот же день, что террористка Засулич совершила свой выстрел, в должность председателя Санкт-Петербургского окружного суда вступил господин по фамилии Кони. Если до этого Иван Ильич считал умалишенным графа Палена, то, обретя возможность оценить деяния нового судейского председателя, был вынужден признать, что выходки Константина Ивановича на этом фоне — цветочки. Кони оказался не просто сумасшедшим, а без всякого преувеличения буйнопомешанным.
Этот милый человек решил, что террористку и убийцу следует судить судом присяжных! На открытом процессе! С привлечением защитников, журналистов и при всем честном народе! А когда ненадолго пришедший в сознание Пален потребовал от него гарантий, что Засулич хотя бы будет признана виновной, Кони отказался дать ему таковые гарантии, потому что они, изволите ли видеть, унизили бы его достоинство судьи.
Как вы думаете, что ему за это было? Ни-че-го.
Посреди этой вакханалии пришла телеграмма от агента Алексеева: граф Толстой засобирался в Москву якобы встречаться с потомками декабристов для целей будущего романа. (Граф Толстой побывал уже в Москве не далее как в декабре и, будь на то его желание, имел возможность тогда же встретиться с чьими угодно потомками, поэтому у Ивана Ильича не было ни малейших сомнений в истинных мотивах его визита.) Иван Ильич привлек к делу московскую жандармерию. Агентура подтвердила, что граф встречался с потомками декабристов, и к Истомину заезжал, и к Бибикову — но заодно и прогуливался по бедным кварталам, захаживал в кабаки для фабричных, заводил разговоры с какими-то столярами и малярами. Вернувшись домой, он первым делом известил родных, что намерен недели через две ехать в Петербург, поскольку ему необходимо поработать как следует в библиотечных архивах.
До того их сиятельство не был в Петербурге семнадцать лет. Все это время библиотечные архивы терпеливо ждали своего часа и потребовали графского внимания именно накануне открытого политического процесса. Алексеев докладывал, что Толстой тайно везет с собой черновик романа о кровельщике и прачке. Сложив два и два, Иван Ильич ринулся к Самому.
— Похоже, время пришло, — был вынужден согласиться Сам. — Что кандидат, готов?
— Очень старается, — доложил Иван Ильич. Кандидат и в самом деле проявлял прилежание, хоть и ныл, что чтение сочинений Толстого хуже каторги, а «Война и мир», безусловно, заслуживает того, чтобы сократить ее хотя бы втрое.
— Как бы нам не ошибиться… — тихо проговорил Сам. — Вы вот что: глаз с графа не спускайте. Ежели что — немедленно известите Мезенцова курьером. Он должен получить следующее сообщение: проект «Борода» переходит в стадию два. Не вздумайте перепутать в этом сообщении хотя бы букву. Через агента мы передадим подпольщикам, что у них остались сутки на то, чтобы вывезти графа из России. Если они не воспользуются этой возможностью, он будет арестован. Следом разыщите меня, где бы я ни был. У нас нет права на ошибку. — Он вскинул на Ивана Ильича пристальный взгляд, и тот почувствовал, как по его позвоночнику стекает холодный пот. — Вы это понимаете? Нету.
За то время, что Лев Николаевич не бывал в Петербурге, столица превратилась в город рабочих. Или, возможно, раньше он не обращал внимания на то, сколько их снует мимо каждую минуту, чем они заняты и о чем говорят. Теперь же, прогуливаясь по городу, он с недоумением и странным, непривычным чувством неузнавания наблюдал мануфактуры, фабрики, верфи. По утрам он с любопытством вслушивался в разноголосые гудки, днем изучал бесчисленные вывески, оповещавшие, что по этому адресу находится очередное производство: меднопрокатное, белильное, папиросное, монументное, помадное, пергаментное, стеариновое, салотопенное, колокольное, костеобжигательное, касочное, шпалерное, экипажное, уксусное, канатное — в этом новом, неизвестном ему доселе городе, производилось решительно все. И, как и в Москве, кабаки, непристойные песни, пьяные драки и грязные измученные люди, работавшие до изнеможения, чтоб напиться после до беспамятства. «Редки такие рабочие, чтоб не пили», — доверительно поведал ему трактирщик на Обводном.
Здесь, недалеко от Новой бумагопрядильной, Лев Николаевич задержался нарочно. Он слыхал, что здесь только что закончилась стачка и говорили, что успешно: сам господин градоначальник пообещал бастующим уступки. Значит, и народ, воодушевившись, нынче охоч до разговоров, и более всего — до разговоров об условиях на мануфактуре и о жизни рабочего. Потому, одевшись попроще, он прогулялся по набережной, несмотря на отвратительный пронизывающий ветер, полюбовался на пятигранные купола Крестовоздвиженской, постоял у Предтеченского моста, а затем провел вечер в кабаке недалеко от Лиговского — и слушал, слушал.