— Значит, как, — рассказывал ему пьяненький тщедушный трепальщик, размахивая перед его носом черной как уголь рукой. — Работать с пяти утра и до восьми вечера, час с четвертью — перерыв на обед. А плата? Двенадцать рублев. У других, конечно, поболе: пятьдесят копеек за пуд пряжи, это… — Некоторое время он считал, потом, так и не справившись, снова махнул рукой. — А и этих-то денег не получишь! За какую поломку — штраф. За дурное поведение — штраф. День не придешь — вычтут за два. Скажешь против администрации — штраф. Вычет за кипяток — копейка в день. Голодай, как собака. Так?
— А и в такое отхожее место, как на Новой канавке, даже собака побрезгует присесть, — захохотал его товарищ, косой на один глаз, в засаленном картузе неопределенного цвета.
— Что ж не уберут? — удивился Лев Николаевич.
— Чтоб свиньями себя чувствовали, — мрачно отвечал трепальщик.
В кабак заглядывали толстые неопрятные женщины, пили как мужчины, кричали песни визгливыми голосами. Кто-то уже спал, уронив голову на заляпанный едой и выпивкой стол. Кто-то хохотал как в истерии. Водка лилась рекой. Лев Николаевич расплатился и ушел.
Учить, образовывать их надо, думал он с жалостью, да разве научат наши возвышенные студенты, по одному на такую толпу? Нужны школы для всех, много, нужны дешевые и понятные книжки. Нужно хоть что-нибудь, чтобы увести их от пьянства. Но, чтобы все это осуществить, надо, чтобы к тому же выводу пришли власти. А как донести? Только писать.
На следующее утро, оправдывая свое пребывание в Петербурге для будущих расспросов дома, Лев Николаевич направился прямиком в Имперскую публичную библиотеку. Хотя мысль о декабристском романе и отступила на второй план по сравнению с другим, задуманным втайне, он понимал, что вряд ли скоро сюда вернется и оттого надо собрать материалов сколько возможно, чтобы потом спокойно читать их в Ясной.
Петербурга он не любил; все здесь его раздражало — скопление домов, скопление людей, праздный шум, суета, постылое разгулье нравов. Домой, скорее бы домой.
Просидев без малого полдня над библиотечными архивами, он поехал на Заячий остров. На днях ему удалось — по протекции, конечно, — получить разрешение на осмотр знаменитой Петропавловки, официально зовущейся Санкт-Петербургской крепостью. В прошении он указал, что эта экскурсия необходима ему для работы над историческим романом о временах Николая I, но сердце говорило ему: ты лжешь. Тебе просто хочется увидеть тюрьму, в которую заключают борцов за свободу, выяснить условия, в которых живут эти люди в заключении, понять — клевета или нет? Честны ли нигилисты, утверждая, что это похороны заживо, или есть здесь все-таки преувеличение? Оттого Лев Николаевич ждал предстоящей поездки с понятным волнением.
Коменданта Петропавловки, генерал-адъютанта барона Майделя Егора Ивановича, Лев Николаевич знал еще по Крымской кампании. Он помнил его довольно привлекательным подтянутым мужчиной с широким умным лбом и правильными чертами лица. Тем горше было его разочарование, когда его встретил обрюзгший старик в мундире, с сияющим Георгием на груди, невыносимый своим самодовольством и радушием хозяина, демонстрирующего гостям чистый и добротный курятник или хлев. Поначалу он корчил из себя заботливого отца, показывал тюремную библиотеку (и впрямь довольно обширную), зачитывал даже меню для заключенных на завтрашний день: тут были и мясо, и вино, и даже пирожные; кормили лучше, чем иной день в Ясной. Сообщил доверительно, что на территории Петропавловской не было до сих пор произведено ни единой казни, это разве что в Шлиссельбургской. Показал и помещение для свиданий с родными («дозволено раз в две недели»), и комнату для допросов («видите, ваше сиятельство, ни пудовых цепей, ни клещей для пыток»), и пустую камеру — ужасный каменный мешок с крохотным окошком, расположенным так высоко, что, даже встав на табурет, можно было дотянуться рукой разве что до края подоконника. Под ногами был грязный, выкрашенный желтой краской асфальтовый пол. Из мебели имелись деревянный стол и табурет, железная кровать, умывальник и горшок для отходов.
— Мебель, я думаю, поменяем, — разливался соловьем барон Майдель. — Деревянная мебель непрактична и может загореться от керосинки. И табурет переставить можно, один заключенный даже гимнастику с ним проделывал, а к чему такое нарушение порядка? Я предложил закупить металлическую мебель и привинтить ее к полу. Надеюсь, это нововведение будет поддержано.