Страдание Фёдора еще более увеличивалось отчаянной головной болью. Несмотря на десятичасовой сон, вчерашний хмель еще не совсем сошел с него, язык одеревенел, во рту была горечь, в глотке все пересохло. Он хватался за голову, стискивал ее кулаками и причитал. Бедная мамаша! Он ведь так любил ее, и вот она померла! Ох, у него, верно, голова лопнет, виски так и сверлит! Горит вся голова, а тут еще сердце разрывается! Ах, до чего же судьба несправедлива! Какие жестокие напасти на человека!
— Полно, дружище, мужайся, — сказал Степан, поднимая его. — Надо крепиться.
Он налил ему рюмку водки, но Фёдор отказался пить.
Что же это он отказался, задумался Лев Николаевич, но его размышления прервал нерешительный стук в дверь.
— Кто? — отозвался Лев Николаевич. — Я занят! — Хоть сам он и не пил, его голова тоже готова была лопнуть. Однако, к его неудовольствию, после непродолжительной паузы стук возобновился.
— Ваше сиятельство, — раздался за дверью испуганный голос портье. — К вам князь Джандир… ой, Джандиеров! Э-э… Владимир Иванович пожаловали с визитом. Я говорил, что уж и время позднее, но они…
— Какой еще Джандиеров, — пробормотал Лев Николаевич себе под нос. Дребезжащая фамилия была ему решительно незнакома.
— …очень просят принять, — пискнул портье из-за двери. — Говорят, личное и срочное. И карточка есть. Подать? Или прикажете проводить?
— Ну проводи, — со вздохом разрешил Лев Николаевич, поднимаясь из-за стола. Очевидно, князь (они там, в Грузии, все князья) неплохо приплатил гостиничному служителю, а иначе с чего бы ему быть таким настойчивым? И что за дела такие загадочные, когда, почитай, ночь на дворе?
Пожаловавший через три минуты князь (портье, проводив нежданного посетителя, точно в воздухе растворился) одет был богато и в руках держал тросточку и блестящий новенький цилиндр. Впрочем, внешность его странно дисгармонировала с щегольской одеждой: он был высокий, крепкий, розовощекий, с широким упрямым лбом и полными губами, выдающими, как известно каждому, натуру чувственную и увлекающуюся. Голос у него, как и ожидалось, оказался гулким и громким, хотя он и старался говорить приглушенно:
— Граф Лев Николаевич Толстой?
— Да, — удивленно отвечал Лев Николаевич. — Чем обязан?
— Сергей Михайлович Кравчинский, революционер, — представился посетитель с обезоруживающей простотой, усаживаясь на свободный стул. Лев Николаевич только крякнул от удивления. — Вынужден сразу вас предупредить, что нахожусь в России нелегально и каждый жандарм Петербурга располагает моим словесным описанием. Если бы не причина моего появления здесь, я не решился бы навлечь на вас опасность своим присутствием.
— Устраивайтесь, прошу вас, — несколько запоздало предложил Лев Николаевич, но Кравчинский, словно из чувства противоречия, напротив, поднялся со стула. — Жандармерии я не боюсь. Но чем я обязан вашему визиту?
— Беда, Лев Николаевич, — отрывисто бросил странный посетитель, размашистыми шагами — чисто Тургенев! — меряя комнату. — Вас завтра арестуют.
— Меня?! — изумился Толстой. — Да за что же?
— Вас видели около Новой бумагопрядильной беседующим с рабочими. В донесении говорится, что вы выказывали недовольство существующим положением дел на мануфактуре. Это во-первых. Потом, имеется рапорт Майделя из Петропавловской о вашем посещении крепости. Поступил полчаса назад.
— Быстро… — растерялся Лев Николаевич.
— Еще бы не быстро, когда вы там выказывали познания в устройстве звуковой азбуки! Об интересе к Алексеевскому равелину я лучше умолчу. И главное, в Третьем отделении доподлинно известно, что ни о каких декабристах вы не пишете, а пишете… — Он поискал глазами рукопись, все еще лежавшую на столе, и безошибочно ткнул пальцем в ее сторону. — Вот это.
— Что же, и обыск был? — побледнел Лев Николаевич. — Да сядьте вы, Сергей Михайлович!
— Негласный, — кивнул Кравчинский, снова плюхаясь на стул. — Точно во время вашей прогулки на мануфактуру. Это может подтвердить тот малый внизу, если вам будет угодно, но, по-моему, надобности в этом нет. Поверьте, Лев Николаевич, у нас есть информатор в Третьем, и он не лжет. Вы уже полгода под наблюдением. И письма ваши все прочитываются, и рукописи.
— Кто? — только и спросил Лев Николаевич, закусив губу от бешенства.
— Учитель ваш. Мы не могли предупредить вас, невозможно было появиться в Ясной Поляне так, чтобы это не стало известным охранке. Потом, как мне рассказывали — я сам в России недавно, — какое-то время вам ничто не угрожало, все затихло. Но теперь иное дело. Вы, Лев Николаевич, — социалист, и притом очень опасный. Вы знамениты, вы имеете влияние на образованную публику в России. Оттого, заполучи мы вас в свои ряды, для царской власти это смерти подобно. Даже суда не будет. Сразу упрячут под замок — если повезет, окажетесь даже в Алексеевском равелине, куда так стремились попасть. — Кравчинский горько усмехнулся, но тут же лицо его приобрело сосредоточенное выражение. — К себе в имение вы уже не вернетесь. Надо бежать.