— Да и так вы мне велите жить под надзором, — запальчиво выкрикнул Серёжа. — Вот и надзиратель со дня на день объявится!
На этих словах посерьезнела даже легкомысленная Таня.
— Да как же вы смеете! — в сердцах выкрикнула наконец Софья Андреевна, глядя в их строгие, отчужденные лица. — Неужто вы думаете, что вам одним нелегко принять нового человека и изо дня в день делать вид, что он вам близкий и родной!
Серёжины губы сжались.
— А возможно, что и нам одним, — процедил он наконец. — Очень уж просто вы, mama, говорите об этом незнакомце. А как знать, что вы правду нам говорите, что не встречались с тем, другим, ни разу?
— Ты что же это, — задохнулась Софья Андреевна, — обвиняешь меня во лжи?!
— Так ведь вы, верно, и жить с ним собираетесь? — продолжал Серёжа неслыханное. — А отец там, за границей, тоже с какой-нибудь…
Он не договорил. Софья Андреевна, размахнувшись, влепила ему пощечину и залилась слезами.
Некоторое время он сидел недвижный как изваяние. Затем схватил за руку безмолвную, оторопевшую Таню и выбежал из комнаты. Только две пары шагов простучали по лестнице.
— Стой! — не своим голосом закричала Софья Андреевна.
За окном валил снег и выл ветер. Ее дети, в чем были, выбежали в весеннюю метель, и она, тоже в одном домашнем платье и в чепце, бросилась за ними, чуть не упав на обледеневшем крыльце. Ей на помощь пришел деликатный, ни о чем не спрашивающий Василий Иванович. Вдвоем и отловили, и привели, но тот кошмарный, возникший между ней и Серёжей разлад так ничем и не закончился и не исчез. Серёжа с тех пор ходил замкнутый, молчаливый, и как подступиться к нему, она не знала. Таня с Ильюшей, напротив того, расшалились сверх всякой меры, чувствуя ее растерянность и собственную из-за того безнаказанность. Хуже всего, что этот их настрой перенимали младшие, Лёля с Машей, и тоже безобразничали порядком, изводя воспитателей и прислугу.
Говорить о грядущем Софья Андреевна более не могла. Свое волнение она изъявляла только в излишних хлопотах и наставлениях по всяким мелочам, а старшие дети, the big ones, от этого только раздражались, да и толку не было: все, совершенно все валилось из рук. Впопыхах она позабыла отправить с Петербург с оказией Танино платье, чтобы передали мужу снести в починку, да потом спохватилась: кому же его принесут? Тому, другому? Да разве же он сумеет все устроить как надо, у него-то, верно, ни жены, ни дочерей не было, что он может понимать в дамских платьях? И вместе с этой мыслью почувствовала ясно своим каким-то особенным чутьем, что Льва Николаевича уже нет в Петербурге. Все же он решился ехать, оставить ее одну; может быть, сперва сомневался, да все равно уехал. Навсегда уехал.
Сны навалились тяжелые, беспокойные, и хотелось выговориться, да только кому? Подумав, она решилась писать в Петербург — будто Л ёвочке, а уж кто прочтет эти письма, не ее печаль. Это он всегда говорил: коли что гложет, мучит, возьми чистый лист, напиши все по порядку — и отпустит. Вот и будет словно прощание.
Уложив всех детей, в звенящей тишине уснувшего дома она выводила аккуратным почерком при неровном свете свечей в кабинете мужа:
Не могу удержаться, чтоб не написать тебе, милый Лёвочка, то, чем я проникнута сегодня до глубины души. Верно мое одиночество и страх о тебе делают меня такой нервной и усиливают во мне веру в разные предрассудки; но я совсем больна от виденного мной в прошлую ночь сна. Будто я с Лёлей и Машей подхожу в Страстную пятницу к большому собору, и вокруг собора ходит огромный позолоченный крест; когда он обошел три раза, он повернулся ко мне, остановился, и я увидала распятого Спасителя черного с ног до головы. Какой-то человек обтирал полотенцем Спасителя, и Спаситель вдруг весь побелел, открыл правый глаз, поднял, отставив от креста, правую руку и указал на небо. Потом мы будто пошли с Лёлей и Машей по шоссе и покатилось крымское яблоко по траве, и я говорю: «Не берите его, оно мое».
Когда я проснулась, было пять часов, я дрожала, как в лихорадке, у меня стучали зубы и я рыдала. Во сне я еще сказала себе: «Это мне Бог посылает крест — терпение, и от меня откатится яблочко какое-нибудь».
«И откатилось», — подумала она с тоской, откладывая перо. И не одно, а два сразу: Лев Николаевич и Серёжа. И что же теперь делать с такой бедой? Потом подумала, что, может быть, это только ее страхи и муж ее сейчас в гостинице и никуда уезжать не собирается, а в субботу уже вернется в Ясную невредимый. Поэтому, собравшись с силами, она добавила к письму всяких бытовых подробностей, в том числе и про Танино платье, и про Андрюшин жар. Про Серёжу только ничего писать не стала. Как вернется Лев Николаевич, так они непременно помирятся. А как не вернется… так других будет полно забот, твердо подумала она. Дневниками, конечно же, надо бы заняться в первую очередь и письмами. А еще одежду новому мужу перешить, научить, как себя поставить с прислугой, показать, как все в Ясной устроено. Только и дел будет, а Серёжа привыкнет. И сама она привыкнет.