Спать Софья Андреевна легла почти успокоенная.
Ночью открылся у нее сильнейший жар. Почитай полдня она пролежала в лихорадке, Таня, полная раскаяния, суетилась вокруг, прикладывала ко лбу полотенце (хотя дерзить mademoiselle Gachet так и не перестала), даже Серёжа в угрызениях совести вел себя пристойно и покрикивал на младших, чтоб не шумели. Днем отслужили в доме молебен. Только сон про крымское яблочко — ее яблочко! — все не шел из головы, и, стоило ей провалиться в беспамятство, все казалось: вот лают у ворот собаки, подъезжают сани, дети бегут к крыльцу и сходит ей навстречу то ли он, то ли не он, лицо будто в тумане, черты расплываются, видно только бороду да насупленные брови. Подходит он к ней, берет ее за руки и говорит: «Вот и я, твой муж». А она стыдится спросить: тот ли муж, что был, или уже новый, от Константин Петровича? Как узнать, кто из них?
— Да я это, mama, я, — неожиданно звонко у самого уха отвечает Таня, поправляя подушки, и туман вокруг понемногу рассеивается.
— Нет ли писем из Петербурга? — спрашивает она слабым голосом.
— Нет, — строго отвечает Таня.
— А телеграммы?
— Ну mama, — укоризненно отвечает Таня. — Уж верно, была бы телеграмма, я бы сказала тебе еще раньше, чем про письма.
К вечеру жар спал, и пришло решение: напишу ему немедленно, чтобы телеграфировал, и будь что будет. Не ответит — телеграфирую Страхову. Лучше уж ужасная ясность, чем эти бесконечные, мучащие ее сомнения. Так и поступила.
Только через два дня пришла в Козловку короткая телеграмма: «Здоров, надеюсь быть в субботу. Маша говорит, сон требует молебна. Петя, Степа, Вячеслав, Толстой». Хоть бы сам написал, рассердилась на миг Софья Андреевна, а то все тянет нас к коллективным сочинениям. Потом только осознала ясно, что зацепило в неровно отпечатанных строчках: «сон требует молебна». Молебна. Никогда бы ее муж так не написал, а к тому, что сама она приказала отслужить молебен, отнесся бы, верно, с непониманием. Нет, никак не мог Лев Николаевич прислать ей такую телеграмму.
И следовательно, мужа ее уже нет в России.
— Вы бывали ранее в Париже? — спросил Кравчинский, когда немного отоспались после ночи.
— Доводилось, — кратко ответил Лев Николаевич и более из вежливости поинтересовался: — А вы?
— Да я меньше месяца как оттуда, — широко улыбнулся Кравчинский. Судя по его радостной манере, это был вечный оптимист вроде Григоровича. Что бы ни происходило вокруг — вот и славно, вот и хорошо. Конечно, что ему до чужих переживаний. — Приезжал из Женевы, пробыл там две недели до отъезда в Петербург.
— А в Женеве у вас что? Газета? — Насколько Лев Николаевич представлял себе жизнь эмигрантов-социалистов, оказавшись за границей, они первым делом начинали издавать всяческие никому не нужные газеты.
— Называется «Община», — подтвердил его догадку Кравчинский. — Первый номер вышел в минувшем январе. Я успел написать туда всего две статьи. В февральском номере вышла первая часть моих заметок о прошлогоднем беневентском восстании в Италии. Должен был на днях сдать вторую, да вот не привелось.
— Вы и в восстании успели поучаствовать? Затем и поехали в Италию?
— Да нет, не затем. — Кравчинский помрачнел и нахмурил низкие брови, отчего его круглое лицо приобрело еще большее сходство с крестьянским. — Что же, вы думаете, я русский народ оставил бы в отчаянном положении, чтобы бунтовать с итальянским? Нет, я ехал в Италию, чтобы сопровождать… ее звали Мария. Она была смертельно больна, уже не могла самостоятельно передвигаться. Петербуржский климат был для нее губителен, но и Италия не смогла ее спасти. Мария умерла у меня на руках. После этого я долго не мог вернуться… просто не мог. Остался в Италии, познакомился с местными бакунистами…
Его искренность впервые со времени их встречи пробудила во Льве Николаевиче сочувствие.
— Мария была вашей возлюбленной? — тихо спросил он.
— Нет, — покачал головой Кравчинский, но длительная пауза перед ответом кричала об обратном. — Она была женой моего друга, Феликса Волховского. Его арестовали в Москве несколько лет назад. Я хотел организовать побег, но не успел — Мария стала действовать самостоятельно. Не вышло. Знаете почему? Сама взялась управлять повозкой, а была уже больна, руки слабые, не удержала вожжи. После этого Феликса перевели в Петербург, и я ничего уже не мог сделать. Теперь его содержат… ну как в России обычно содержат таких, как он? Голод, нетопленые темные карцеры. Заболел от побоев, уже почти ничего не слышит… — Он опустил голову и замолчал.