— Как интересно, — вздохнула Ольга. — Боже, ну что тебе стоило рассказать мне все с самого начала? А то — двойник, управляемая оппозиция, социализм с человеческим лицом… я же на самом деле решила, что ты малость не в себе!
— А теперь?
— Даже не знаю. Все окончательно запуталось. Погоди, а ты говорил еще, что осталось много косвенных свидетельств подмены. Это, например, что?
— Да этого-то добра уйма, — махнул рукой СФ. — Я всего на память даже не помню. Ну, например… Каждый второй свидетель упоминает, что в старости Толстой вообще не помнил своих ранних произведений. Не помнил и вспоминать не хотел. Самый яркий случай — визит в Ясную Поляну Мечникова, это у нас 1909 год. Пока они с Толстым фотографируются, Мечников упоминает, что во Франции очень любят произведения Толстого, особенно «Анну Каренину». Толстой ему на это отвечает, что совершенно забыл «Анну Каренину». Мечников думает — наверно, старческий склероз. И, чтобы как-то свою догадку подтвердить, спрашивает: почему? Память ослабела? И тут Толстой выдает совершенно прекрасное.
— Что?
— Он говорит дословно следующее: «Меня не интересуют прежние произведения. Они только заманивают публику читать то, что я пишу теперь». Призна ётся прямым текстом.
— Здорово. А еще?
— Еще, например, у Сухотина есть замечательный кусок. Сухотин — это у нас ты помнишь кто, да?
— Конечно. Это муж старшей дочери Толстого, Тани.
— Да-да. Так вот, этот самый Сухотин страшно заинтересовался вопросом, почему Толстой вдруг сменил одни убеждения на другие, да еще так резко. Или, может быть, наоборот, нашел пробел в легенде и решил его заполнить, пока этим не занялся кто-то другой. Так вот. Сначала он обратился к дневникам Софьи Андреевны и заметил, что она отмечает этот переход как факт, но описывает его очень неполно, будучи не в силах дать ему какое-либо психологическое объяснение. Тогда он рассказал об этом самому Толстому.
— Двойнику.
— Двойнику, конечно. И знаешь, что ответил ему этот самый двойник? Что ему самому это представляется каким-то необъяснимым скачком! Каково? Сначала человек пишет «Исповедь», чтоб объяснить, как он дошел до такой жизни, а затем в личном разговоре не может внятно ответить на тот же вопрос!
— Ну так и в восьмой части «Анны Карениной» этот переход представлен довольно скачкообразно. Ходил человек в церковь, там излагал священнику свои сомнения, потом еще походил, подумал, и — бац! — есть Бог на свете.
— Насчет авторства восьмой части «Анны Карениной» у меня тоже серьезные сомнения. Ты помнишь, кстати, свидетельства окружающих того времени? Как ему осточертела эта «Анна», как он мучился, пока писал, хотел закончить как можно скорее и приняться за новое…
— За «Декабристов»?
— Нет, я же уже тебе говорил. За «Западню». Это первый роман Золя, написанный Толстым в одно лицо.
— Да, точно же, «Западня». Которую Тургенев начинал читать несколько раз, но она ему так и не понравилась.
— Зато Флобер ее как полюбил! Сперва не полюбил — да он вообще до «Западни» о творчестве Золя практически ничего не писал, а зачем? Потом прочел и страшно обругал за натурализм. А потом признал, что на общем фоне она все-таки шедевр.
— Я не очень-то ее помню, — с некоторым стыдом призналась Ольга. — Это же что-то о вреде пьянства?
— Да-да, — подтвердил СФ. — Именно о нем. Алкоголь уничтожает неплохого работящего парня. Внимание, вопрос: какой национальности автор этого прекрасного сюжета, русский или француз?
— Раз пьяница, так сразу русский?
— А разве нет? Единственное, что осталось сделать, кроме перевода, — адаптировать роман к французской почве, к ремесленникам Парижа. И готово. Кстати, в «Западне» впервые фигурирует знаменитая Нана — правда, там она еще совсем девочка.
— Кстати, Нана! Вот если главная героиня романа — знаменитая парижская эскортница, что мы можем сказать об авторе? — не удержалась Ольга.
— Несколько лет прожил в Париже, активно общался с… эээ… самыми разными слоями населения, к жене равнодушен, — парировал СФ. — Я и не утверждал ничего другого.
— Ну может быть, — с сомнением сказала она. — Надо же, сколько ты всего помнишь! Ведь это вроде бы моя родная специальность — литература, а я все эти подробности вспоминаю, только когда ты мне о них рассказываешь. Читала, но забыла. Я, кажется, из интересного про Толстого помню только про демократические ляжки.