Дом был трехэтажный, серый, ничем не примечательный. Когда консьерж открыл им дверь, Лев Николаевич даже подумал, что хозяева в отъезде, такой неуловимо заброшенный вид имела внутри тургеневская парижская обитель. Но услышав фамилию Kravtchinski, попросили обождать, а затем пригласили на второй этаж, где, пройдя по широкой, темного дерева лестнице в заставленную мебелью комнату, Лев Николаевич увидел наконец того, с кем и желал, и неизвестно отчего боялся встретиться лицом к лицу: знакомая и вместе с тем совершенно неузнаваемая огромная фигура, закрывшая собой пол-окна, — лицо как будто в тени, светлые глаза сверкают то ли радостью, то ли слезами.
Так они стояли, не в силах вымолвить ни слова. Потом Кравчинский своим гулким басом добродушно ухнул: «Ну что же вы?» — и только тогда они шагнули друг к другу и порывисто обнялись, для чего Тургеневу пришлось даже нагнуться.
— Вы такие длинные, Тургенев, — растроганно и невпопад проговорил Лев Николаевич, не в силах вспомнить, где он это слышал — то ли Григорович изображал какую-то даму, то ли дама и в самом деле была, но где, в каком году? — Вы мне этак, пожалуй, все кости переломаете.
— Лев Николаевич! Приехали! Все-таки приехали! — так же невпопад отвечал Тургенев своим неестественно высоким голосом, еще более тонким от сильного душевного волнения.
Как же он постарел, и как же к лицу была ему старость! Некрасивое, грубоватое в молодости лицо высохло и облагородилось, а прекрасные густые белые волосы и высокий рост придавали ему сходство с каким-то сказочным мудрецом вроде Мерлина. Вздумалось бы кому описать тип величественного почтенного старика, лучше натуры и не придумаешь, и вместе с тем дитя, совершенное дитя: все на лице написано.
— Вы один? Но где же хозяева дома?
— В отъезде, — развел руками Тургенев. — Будь они здесь, вы бы и не узнали этот дом, столько жизни сразу… А так я живу совершеннейшим холостяком и обедать и ужинать стараюсь в гостях… кстати, да что же это я! Вы завтракали?
— Никак нет, — весело отвечал Кравчинский. — С поезда сразу к вам!
— Ну так пойдемте же! — Тургенев широко шагнул к двери и только потом бросил взгляд на часы. — Рановато, конечно, для завтрака, — смущенно признал он. — Прикажу нам кофе вниз подать. А потом уж пойдем в Café Riche, мое любимейшее место… Только придется мне просить вас об одной вещи, — сказал он с внезапной серьезностью. — С этой минуты говорите только по-французски. И так уже слишком многие поставлены в известность о вашем прибытии. Итак, с этой минуты вы — Эмиль, а вы — Серж, — указал он на Кравчинского. — Ну а мне уж позвольте остаться Тургеневым Иваном Сергеевичем; как-никак, меня под этой фамилией пол-Европы знает, — рассмеялся он.
— Эмиль? — переспросил Лев Николаевич с недоумением. — Отчего же не Леон?
— Оттого, что… нет, позвольте мне объяснить позже. Вы с дороги устали, а разговор будет долгий, — ответил Тургенев с некоторой заминкой.
Однако и когда кофейник уже почти опустел, он все не торопился объяснять. Только комкал белоснежную салфетку да расспрашивал про дело Засулич, и про председательствующего Анатолия Фёдоровича Кони — Тургенев, как выяснилось, и с ним водил знакомство, — и про Новую бумагопрядильную — тут выяснилось, что Кравчинский о стачке знает намного больше Льва Николаевича и страшно удручен тем, что рабочие не стояли до конца, а удовлетворились петицией, требования которой начальство все равно не исполнит. Выспросил и о петропавловской экскурсии, и обо всех подробностях побега, но к решительному объяснению — как узнал об аресте, что за таинственная договоренность существовала с властями насчет судьбы Толстого, кто, в конце концов, говорил с Софьей Андреевной — приступить все никак не мог.
— А то еще писали про шарлатанство во Французской академии, — рассказывал он, никак не решаясь перейти к главному. — Ученые представили якобы изобретение, позволяющее записывать звуки и потом их воспроизводить.
— Это как же? — заинтересовался Кравчинский.
— Представьте себе, иглой по фольге, а фольга на вращающемся барабане. Да ведь вы, я помню, неравнодушны к техническим новинкам, — усмехнулся Тургенев, откладывая газету и переплетая длинные узловатые пальцы. — Это не вы ли, помнится, когда еще на рю Бертоле проживали, купили «циклостин», да только мастику всю перепортили?
— А что это — «циклостин»? — заинтересовался Лев Николаевич, к техническим новинкам также не вполне равнодушный.
— Копировальный прибор, — весело поморщился Кравчинский. — Купить-то купил, да возни с ним оказалось столько, что проще вручную переписать…