— А теперь вот, изволите ли видеть, фонограф. — Тургенев вновь помахал перед ними злосчастной газетой. — А ведь какое удобство для литератора, верно… Эмиль?
Вновь уловив навязанное ему обращение, Лев Николаевич решился в этот раз твердо потребовать ответа на свои вопросы и не позволять заговаривать себе зубы техническими устройствами, пусть и самыми замечательными.
— Раз уж вы вновь назвали меня Эмилем, могу я узнать, отчего вы вдруг выбрали это имя? Право же, Иван Сергеевич, мы оба не в том положении, чтобы ходить вокруг да около. И если бы могли прояснить свою роль в этой истории…
— Вы правы, безусловно, правы, — грустно согласился Тургенев. — Вот только не знаю даже, с чего и начать мое объяснение. Впрочем, коли вас уж так заинтересовало имя, начнем с него. Вам, возможно, известно, что у меня в Париже есть друг по имени Флобер — лучший, талантливейший из французских писателей…
— Да, Madame Bovary, — вспомнил Лев Николаевич. — Я читал. Так вы друзья?
— Без преувеличения, Г юстав — мой ближайший друг, — признал Иван Сергеевич с гордостью в голосе. — Я мог бы говорить с ним одним по целым неделям и не уставать нисколько, так много в нем ума, проницательности и чуткости. Мы очень быстро сошлись с ним, и я был поражен, как тщательно он подбирает слова, чтобы отточить до совершенства каждую фразу. Он говорил, что не может допустить ни малейшей небрежности в творении, которое будет подписано его именем, и я был покорен его непреклонностью и строгостью к себе. Но, как очень скоро выяснилось, столь похвальное отношение к творчеству имеет и обратную сторону — постоянные материальные затруднения. Если пишешь роман по нескольку лет, изволь изыскивать себе другие средства к существованию. Издатели наши к благотворительности не склонны.
Уж кто бы говорил, подумал Лев Николаевич, припомнив слухи о внушительных долгах самого Тургенева перед «Современником». Собственные отношения с издательствами Лев Николаевич поставил твердо, и платили ему точно в срок.
— И тогда я предложил ему… — Иван Сергеевич вздохнул покаянно, но все-таки с некоторым лукавством. — Если угодно, литературную мистификацию. Написать роман в соавторстве под псевдонимом, чтобы выручить денег. А чтобы заплатили побольше нашему неизвестному автору, написать именно то, что лучше продастся: что-то, знаете, на потребу публике — и мистическое, и детективное, и непременно с любовной интригой, даже с адюльтером. Словом, бульварный роман. И выгодно, и перед читателями не стыдно, поскольку такую поденщину никто и не свяжет ни с Флобером, ни с Тургеневым. Придумали сюжет на скорую руку, сообразуясь с французскими вкусами: героиня работает у своей тетки, конечно, в галантерейной лавке… выходит замуж за скучного кузена, которому обещана с детства, и влюбляется в его друга, нищего художника, а меж нами говоря, попросту бездельника… он, разумеется, влюблен более в ее деньги, и эта парочка, сговорившись, топит несчастного мужа в реке. Потом они обручаются, и тут начинается всякая чертовщина: везде им мерещится утопленник, даже художник не может более рисовать, так как все портреты, выходящие из-под его пера, один в один покойный муж… любящих супругов мучат взаимные подозрения, каждый уже готов убить другого, ну и в конце концов оба травятся. Да… Роман наш опубликовали, деньги были получены, и мы взялись за следующий. — Заметив выражение лица Льва Николаевича, Тургенев поспешно проговорил: — Верьте, подобное «искусство» мне так же противно, как и вам. Я лишь хотел помочь своему другу в его бедственном положении.
— Я даю вам слово, что никто не узнает об этом от меня. Но что же дальше?
— Дальше мы написали еще несколько романов, уже более приличных, но в духе натурализма — это сейчас, как вам, несомненно, известно, моднейшее течение во французской литературе. Потом оказалось, что псевдоним может послужить не только нам одним. — Тургенев неуклюже поправил воротник и после паузы продолж ил: — Нелегко об этом рассказывать.
— Да чего же тут стыдиться? — пробасил Кравчинский. — Вот чудак человек: добро бы, если бы для себя… Понимаете, во Франции сейчас толпы эмигрантов, многие без работы, из них немалая часть — пишущие. Вот они и повадились ходить к Ивану Сергеевичу с просьбами, сам в прошлый свой приезд застал такую картину: явились двое, на вид совершенные оборванцы, но образованны, оба готовы и журналистами, и переводчиками, только дайте им работу. Иван Сергеевич дал им без звука рекомендацию, хоть и в глаза их до этой встречи не видел.
— Ну видно же, что порядочные люди! — окончательно смутился Тургенев. — Денег не берут, не хотят обязываться, а хотят честно зарабатывать свой хлеб. Как не помочь? Я выбрал из них нескольких талантливых и заказал им очерки о парижской жизни, а потом отослал их Стасюлевичу в Петербург, в «Вестник Европы», с тем, что есть у меня хороший знакомый, журналист и писатель, готовый через меня вести все дела, и мы заключили договор…